– Да, – тускло согласилась Анна, – Это единственное, в чем у нас нет недостатка. – В ее голосе звучала горькая ирония, но Александра этого не расслышала.

– Раз уж я здесь, – заявила она, то посмотрю, как ты живешь.

– Пойдем, – вздохнула Анна. – Но вряд ли тебе понравится.

Она была права. Дом изнутри оказался столь ужасен, как и снаружи. Омерзительный подъезд, выкрашенный в убогий синий цвет, обшарпанные ступени, исписанные стены… Хорошо, хоть не пахло мочой. На лестнице попалась нечесаная старуха в халате с переполненным помойным ведром, прошамкала, едва не просыпав мусор на туфли Александры: «Здравствуй, Анечка. Как ты рано сегодня… Это твоя мама?» И принялась что-то говорить Александре, которая еле сдерживалась, чтобы не закричать. Комната дочери была крошечной, как наперсток. Темной и душной. Ветхий балкон, на который страшно ступить. В ванной на потолке – чудовищный грибок, при виде его по спине Александры пробежало стадо мурашек. «Он не кусается», – невесело улыбнулась Анна.

– Как ты можешь здесь жить?!

– Нормально, – дочь пожала плечами, сбрасывая платье. – Ты не возражаешь: я в душ?

– Но почему ты не живешь в приличном доме? – из-за двери совмещенного санузла спросила Александра.

– Так получилось, – сказала Анна, приоткрыв дверь. – Не кричи. Соседей перебудишь. У меня не было денег.

– У тебя?! Не было денег?! – Александра только что не заикаясь от возмущения.

– МОИХ денег, понимаешь? Извини, я могу, наконец, помыться? – и снова заперлась изнутри.

Александра хотела спросить дочь, чем та намерена заниматься, ведь не идти же снова в официантки, но почувствовала, что задыхается в этой убогой клетке, где все словно пропиталось запахом ее полунищей юности. Александра не могла понять, почему спираль ее жизни отбросила ее назад, к пройденному однажды витку, куда ей даже в воспоминаниях не хотелось возвращаться.

«– Мань, давай вернемся. Мы здесь чужие…»

Сцепив зубы, сглатывая застрявший в горле резиновый ком, она отворила входную дверь. Из ванной доносилось шипение струй и вой старых труб. Александра бросилась вниз по лестнице так быстро, словно боялась: вот-вот пробьют часы – и королева вновь превратится в замарашку.

Выскочив из подъезда, закашлялась, точно рыба, заглатывая ртом прогорклый воздух. Следом вышел мужичок. Из холщового мешка за спиной торчали лопата и грабли. Приподняв на лысоватой голове расхлябанный картуз, сказал с улыбкой:

– Доброго здоровьичка.

Александра молча кивнула, прижимая ладонь к ноющей груди.

– На небе – ни облачка, – жмурясь на рассвет, сказал мужичок. – Горит землица родимая. Ей тоже пить хочется…

Александра вздрогнула вдруг, точно утренний ветер донес до нее сухой горький аромат горячей степи, бедного, но такого беззаботного и счастливого детства…

– Год Сатаны – болтают, три шестерки наоборот… Брехня это. Засуху Бог нам послал во благо. Чтобы позабыли люди дрязги свои и войны да вместе собрались, напоили землицу… – Мужичонка закивал с улыбкой и, снова приподняв на мгновение замусоленный свой картуз, словил им голову и с достоинством засеменил по дорожке, загребая мысками стоптанных ботинок летний листопад.

И Александре отчего-то вспомнился отец. Вот так же каждое утро он с нехитрым обедом в торбочке за согнутой спиной, кашляя, уходил на стройку. Но всякий раз, дойдя до того места дороги, где уж после не будет его видно, оборачивался и, зная, что Шура стоит и ждет, с улыбкой махал ей худой загорелой рукой… Он всегда любил ее больше, чем сестру… А потом его не стало… И вдруг Александре подумалось, что и этот мужичок оглянется. И она замерла, пристально глядя ему вслед, отчаянно грызя безупречный ноготь. Но мужичок протиснулся между стоявшими ноздря в ноздрю иномарками – красной «БМВ» и серо-голубым «Мерседесом» – и исчез из виду. Тогда Александра очнулась, отряхиваясь от пыли десятилетий, добрела до машины, включила зажигание, выехала на перекресток, затормозив на светофоре. К переходу от общежития подтягивались, шагали на утреннюю смену сонные Золушки, на потускневших лицах которых уже не было ни макияжа, ни молодости, ни надежды…

Что-то капнуло на руль. Александра подняла глаза к зеркалу и с удивлением обнаружила, что плачет…

Нина Максимовна не подвела. Через некоторое время приехали спонсоры – «большие пиджаки» на веренице черных «Мерсов» и «Джипов». Все придирчиво осмотрели, пощелкали языками, сказали: «Нема базара», подмахнули нужные бумаги и укатили восвояси. На следующий день на счет клиники поступили первые деньги.

Как обычно, припозднившись, Георгий Аркадьевич возвращался с работы. В подъезде под потолком тускло горела закопченная лампочка, болтавшаяся на тонком шнуре и «честном слове». Стены представляли собой образцы наскальной живописи «гомо сапиенс» конца первого тысячелетия. «Юра+Маня=е…», «Толян – чмо», на дверях лифта – красным по синему хрестоматийное – «Бей жидов – спасай Россию». Нажимая расхлябанную кнопку лифта, Георгий Аркадьевич в который раз с грустной усмешкой подумал о парадоксе судьбы: именно он столько лет безуспешно спасает хоть немножко России. И кто только не проходил через его руки… Болезнь, как смерть, уравнивает всех. И никому тогда не приходило в голову заглянуть в его паспорт, где черным по белому значилось: «еврей». Был даже один из тех, кто нынче громко клеймит с разновеликих трибун сионистские заговоры. Эх, напомнить бы ему о жесточайшей посталкогольной депрессии…

Приехавший лифт гостеприимно распахнул шаткие двери, дохнув помесью перегара и испражнений. Георгий Аркадьевич поморщился, вздохнул и, выругав себя за излишнее чистоплюйство, пополз по темной лестнице на свой восьмой, останавливаясь на площадках, кляня невесть откуда взявшуюся в последнее время одышку. Старость… А ведь на Западе его возраст называют третьей молодостью… Забавно. Может, Нина права в одном: он рано поставил на себе крест? «Ой, ну что за глупости иной раз лезут в голову. Маразм…»

Наконец, восхождение было закончено. Остановившись перед своей дверью, он маленько отдышался, вставил ключ в замок, и… дверь медленно поехала вперед. «Странно, – подумал Георгий Аркадьевич, – неужели я забыл ее закрыть?» прежде он не замечал за собой ничего подобного. Георгий включил свет и остолбенел: в квартире царил хаос. Из выдернутых ящиков письменного стола повылетали бумаги, рукописи, застелив потемневший паркет черно-белым ковром в модернистском стиле. Из старого комода свешивались подтяжки, флегматично взирая на непонятный кавардак.