Шрифт:
«Я... Я...»
Крэй не знал, что ему ответить. Он и правда — не знал и желал узнать ответы.
«Я не знаю. Я продавал безделушки, с братом выпил глинтвейну, заел пирожком...»
«Так, продолжай малец, ну...»
«В следующее мгновение — оказался закопан в песке на берегу, палило солнце... До этого зима, а затем вдруг лето...»
Баба Лена и Евгений переглянулись. Солдат цокнул языком.
«Я разделся, было жарко. Затем вниз, лечу... Падаю. Кубарем валюсь вниз... Потом мягкая ватная розовая река, необычные деревья... И я уснул. И вот я здесь... Где я?»
«Кведлинбург, Германия. Знакомо? Узнаешь название?»
Солдат всерьез обеспокоился за мальчишку. Горячка и бред — недобрые знаки.
«Да, я здесь вырос...»
«Родителей как зовут, где живут?»
«Они... Умерли. Давно, от болезни. Я с братьями живу в монастыре...»
«Понятно. Отлеживайся, мы за тобой присмотрим. Скоро будешь как новенький! Баба Лен, на минуту можно вас?»
«Нет, милок, нельзя! Видишь — за парнем уход нужен. И так понимаю, без слов. Тише, тише родной, на, еще попей водички и отдыхай. Все будет хорошо...»
Девочки по бокам лежали в тихом ужасе. Боясь перебить и задать лишний вопрос, они тяжело дышали. Уже сухие, уже согретые. Но им неуютно и грустно. Они чувствовали всю ту боль, что испытал тогда я. Просидев в тишине пару минут, Кварта выдернула меня из раздумий о прошлом.
«Крэй, а что дальше? Ты опять переместился? Как ты так жил, это же...»
«Ужасно? Да, это ужасно, отвратительно, страшно, мучительно. Но — я жил. И успокою — ребенком я так пропрыгал по кочкам не много. До следующего скачка прошло три с лихом года.»
«Ты жил в Кведлинбурге все эти годы?»
«Нет, в СССР. Меня с собой увез Евгений. Решил, что мне будет лучше под боком у выигравшей Войну страны, усыновил и обучаться отправил... Русский изучить за полгода, с ним общаясь, не так сложно. Сказал, у меня талант к языкам.» — я улыбнулся. И правда, талант, сейчас точно стало понятно.
«А дальше?» — Секунда посмотрела на меня пронизывающим и грустным взглядом.
«А дальше...»
В медбей зашел капитан корабля.
«Cu cio estas en ordo?»
«Ordo!» — ответил я. Первое правило нового для себя языка — повтори последнюю фразу. Обычно вначале это всегда вопрос типа «Все в порядке?», надеюсь, я угадал и не нагрубил. Толстенький усатый капитан в годах очень вежлив, учтив, и в глазах читается забота. Как сказал мне в свое время, когда я еще вел счет годам, Евгений: «Ты хорош в двух вещах. Понимать языки, и понимать людей.»
И я понимал: человек стоящий перед нами — хороший человек, не желавший зла.
Часть Вторая - Цвишенгешихте. Глава 2. Bonan apetiton.
Глава 2. Bonan apetiton.
Пока продрогших девушек осматривал Фельдшер, капитан, насколько я понял, предложил пройти в его каюту. Язык местный сложный, но почему-то интуитивно понятный. Помесь всего и сразу. И английский, и русский, и немецкий и испанский со смесью латыни и французского... Говорить на нем я точно пока не мог, но многое понимал. И капитан, вроде, понимал меня на английском. Но вел разговор лишь на своем родном языке. Такое происходит не впервые со мной, ничего удивительно.
Путь от медотсека к капитанской каюте на вполне себе новой и свежей плавучей тюрьме нагонял жути. Стены из блоков заключенных создавали ощущение узкого лабиринта, где каждый шаг сопровождался пристальным взглядом лишенных свободы. Шум и гам раздавались из каждой камеры, напоминая о том, что здесь царит закон сильнейшего, а права только у тех, кто держит в руках ключи от клеток.
Несмотря на все это — обстановка впечатляла. Под ногами на нижней палубе бултыхалась вода, медленно колыхалась, словно хотела унести с собой всю грязь и зло, что скрывались в застенках. Омыть грехи, исправить дерзких нарушителей и дать им шанс выйти отсюда новым человеком. Если суждено кому-либо освободиться...
Каюта капитана находилась на верхней палубе, и подъем снизу представлял своеобразную экскурсию по кораблю. Не слишком я и желал наслаждаться убийцами, ворами и прочим отребьем, но выбора не оставалось. Бедным сестрам необходим осмотр и свежая одежда, в отличие от прекрасно чувствующего, помолодевшего меня в самоочищающимся и восстанавливающимся полимере.
Вдалеке, на линии горизонта волн, виднелся огромный маяк. Он светился ярким огнем и подсказывал о том, что вне этой треклятой посудины есть еще целый мир. Закат нещадно крал солнечный свет, чайки общались своим крикливым прерывистым визгом. Вот их язык изучу и пойму — точно навряд ли.