В лето от Воплощения Господня 1231, в IV индикцион, в 14-й день июня месяца, в пятницу, блаженнейший отец наш и брат Антоний, испанец по происхождению, вступив на путь, уготованный всякой плоти, в келье обители братьев-миноритов города Падуи, в котором Всевышний через него прославил Свое имя, счастливо переселился в жилище духов небесных [329] . Он состоял в ордене братьев-миноритов и был товарищем блаженного Франциска. О нем, если жизнь позволит, мы расскажем более подробно и обстоятельно в другом месте [330] .

В лето от Воплощения Господня 1232, в субботу 16 октября Бонаккорсо де Палуде и люди из семьи да Сессо при Манказале победили и обратили в бегство маркиза Кавалькабо.

В лето Господне 1233 строили дворец пармского епископа, расположенный перед фасадом кафедрального собора; в то время пармской /f. 236c/ церковью управлял епископ Грациа из Флоренции [331] . В самых различных местах своего епископства он воздвиг немало дворцов. Поэтому-то жители Пармы и считали его хорошим епископом, ибо он не разбазаривал епископское имущество, а скорее собирал его и хранил. Он был другом моего отца, господина Гвидо де Адам, и разговаривал с ним из окна своего дворца, и посылал ему подарки, как я не раз видел своими глазами. Он любил брата моего Гвидо, но после того как Гвидо вступил в орден братьев-миноритов, он перестал заботиться о нем. До этого епископом был господин Обиццо из генуэзской Лаваньи; он был, как говорят, прекрасным человеком и честным, и был дядей господина нашего папы Иннокентия IV. Но я не припоминаю, чтобы я его когда-либо видел. После Грации епископом был некий Григорий, римлянин, который жил недолго и умер в Мантуе еретиком, преданным анафеме. Ибо когда ему во время болезни принесли причаститься тела Христова, он не пожелал его принять, говоря, что нисколько не признает такого вероисповедания. Его спросили, зачем он принял епископство. На это он ответил, что принял сан ради богатства и почестей; так он и скончался, не причастившись. После него епископом был магистр Мартин родом из Колорно, из не очень известной семьи. После него – Бернард Вицио, о котором, помнится, я говорил выше, как и о последующих. После Бернарда был господин Альберт ди Сан-Витале, племянник папы Иннокентия IV. Затем был избран по церковному праву и доброму согласию магистр Иоанн ди донна Рифида, архипресвитер кафедрального собора, но появился господин Обиццо, епископ Триполитанский, также племянник вышеупомянутого папы, брат вышеупомянутого Альберта, и устранил его, и он до сих пор жив и удерживает епископство, «пока не будет взят от среды удерживающий теперь» (2 Фес 2, 7). Сегодня, когда мы об этом пишем, идет год 1283, день святого Лаврентия, вторник. А что будет с епископами пармскими впредь, один Бог ведает. /f. 236d/

Итак, в вышеупомянутом году, а именно в 1233, господин Эджидиоло ди донна Аньезе из Пармы был в Реджо подеста; и в этом году впервые там была отчеканена местная монета; и господин Николай, епископ Реджо, был еще жив. Я видел этого господина Эджидиоло, поскольку мы из одного и того же города. Что касается имени, то их у него было два. Его звали «ди донна Аньезе» или по матери или по жене, ибо она была влиятельной госпожой, и даже некий мост в Парме получил название и стал называться мостом госпожи Эджидии де Палуде, поскольку она распорядилась построить его; и теперь жители Пармы делают его еще лучше, чтобы он был из камня [332] , а не из дерева. Этот господин назывался также да Дженте, так как, когда он был в заморских краях, то в дружеской беседе, упоминая о войсках, часто повторял: «Так делали у нас в роду» [333] . Об этом я узнал от господина Герарда Рангони из Модены, который был братом-миноритом. Далее, у господина Эджидиоло да Дженте было два брата. Первым из них был господин Тедальдо; когда я был маленьким, я видел его уже очень дряхлым и состарившимся днями старцем, и у него было семь сыновей, за одним из которых, господином Манфредо, была замужем моя сестра Каракоза, которая по смерти мужа своего похвально закончила жизнь в пармском монастыре ордена святой Клары. Вторым был господин Беретта, прекрасный рыцарь, храбрый и сильный воин; он был такого высокого роста, что женщины и мужчины дивились на него. Кроме того, господин Эджидиоло был отцом господина Гиберто да Дженте, о котором мы расскажем в своем месте [334] . И когда господин Эджидиоло в упомянутом году был подеста в Реджо, /f. 237a/ началось движение, называемое «Аллилуйей».

На какое-то время наступила «Аллилуйя» [335] . Так потом назвали это время, время спокойствия и мира, когда совсем было отброшено оружие войны, время удовольствия и радости, веселья и ликования, славы и торжества. И конные и пешие, горожане и поселяне, «юноши и девицы, старцы и отроки» (Пс 148, 12) распевали кантилены и божественные лауды. Сие благочестивое движение было во всех городах Италии. И я видел, как в моем городе Парме каждый квартал хотел иметь свое знамя по случаю устраиваемых шествий, и на знамени своем изображение мученичества своего святого; например, изображение того, как сдирали кожу с блаженного Варфоломея, было на знамени того квартала, где находилась его церковь. Так было и у других. Кроме того, из селений в город приходили со знаменами большие группы мужчин и женщин, отроков и отроковиц, чтобы слушать проповеди и славить Бога. И пели голоса «Бога, а не человека» (Деян 12, 22), и ходили люди во спасении, так что, казалось, исполнилось известное пророчество: «Вспомнят, и обратятся к Господу все концы земли, и поклонятся пред Тобою все племена язычников» (Пс 21, 28). И были у них в руках ветви и зажженные свечи. И проповедовали вечером, и утром, и в полдень согласно пророчеству: «Вечером и утром и в полдень буду умолять и вопиять, и Он услышит голос мой, избавит в мире душу мою от восстающих на меня, ибо их много у меня» (Пс 54, 18–19). И останавливались в церквах и на площадях и воздевали руки к Богу, чтобы восславить Его и благословить во веки веков; и не могли прекратить прославление Бога, так как были опьянены любовью к Богу. И блажен был тот, кто мог делать больше добра и славить Бога. И в них не было никакого гнева, никакого волнения, никакого спора, никакой неприязни. Все они делали /f. 237b/ мирно и благожелательно, так что, казалось, исполнилось известное пророчество, Ис 65, 16: «Потому что прежние скорби будут забыты и сокрыты от очей Моих». И неудивительно. Ибо они испили от вина сладости Духа Божия, вкусив который, «теряют вкус к плоти» [336] . Посему проповедникам дается совет, Притч 31, 6–7: «Дайте сикеру погибающему и вино огорченному душею; пусть он выпьет и забудет бедность свою и не вспомнит больше о своем страдании». К вышесказанному подходит то, что говорит Иеремия в Плаче, 3, 40–41: «Испытаем и исследуем пути свои, и обратимся к Господу. Вознесем сердце наше и руки к Богу, сущему на небесах». Воистину так они и делали, как я видел своими глазами, и выполняли то, что предписывает Апостол, 1 Тим 2,8: «Желаю, чтобы на всяком месте произносили молитвы мужи, воздевая чистые руки без гнева и сомнения». И так как говорит Мудрец в Притчах, 11, 14, что «при недостатке попечения падает народ», то, чтобы ты не подумал, что они будут без руководителя, расскажем о руководителях этих сходок.

Итак, вначале пришел в Парму брат Бенедикт, которого называли братом Корнетта [337] , человек простой и необразованный, но весьма безупречной и честной жизни. Я его видел и близко его знал сначала в Парме, а затем в Пизе. Ведь он был из долины Сполето, то есть из римских краев. Он не состоял ни в одном ордене, но жил сам по себе, стараясь быть угодным лишь Богу. Он был хорошим другом братьев-миноритов. Он казался как бы вторым Иоанном Крестителем, который предъидет пред Господом, «дабы представить Господу народ приготовленный» (Лк 1, 17). Он носил [круглую] армянскую шапочку, у него была длинная черная борода, и была еще бронзовая или медная небольшая труба; когда он в нее трубил, она звучала ужасающе, но не без приятности. Подпоясан он был кожаным поясом [338] ; одеяние /f. 237c/ на нем было черное, как киликийский мешок [339] , и длинное, до пят. На его облачении, сшитом наподобие накидки, спереди и сзади был большой крест, широкий, длинный и красный, спускавшийся от шеи до пят, как обычно бывает на священнических ризах. Вот в таком одеянии он ходил со своей трубой и проповедовал в церквах и на площадях и славил Бога, а за ним следовала великая толпа отроков, часто с ветвями и зажженными свечами в руках. Я со стены епископского дворца, который в то время строился, много раз видел его, проповедующего и славящего Бога. И начинал он восхваление свое такими словами, произнося их на простонародном языке: «Да будет славен, благословен и возвеличен Отец!» И отроки громко повторяли сказанное им. А затем он повторял те же самые слова, прибавляя: «Сын!» И отроки подхватывали и пели те же слова. Потом он в третий раз повторял те же слова, прибавляя: «Дух Святой!» И заканчивал словами: «Аллилуйя! Аллилуйя! Аллилуйя!» Затем он трубил [в свою трубу] и приступал к проповеди, говоря какие-то хорошие слова во славу Божию. И только в конце проповеди славил Святую Деву так:

Теперь расскажем об обычных проповедниках, которые в то благочестивое время стали знаменитыми, и прежде всего о двух братьях из ордена проповедников, а именно: о брате Иоанне /f. 237d/ Болонском, который был родом из Виченцы [340] , и о брате Якобине Реджийском, родом из Пармы. Блаженный Доминик [341] тогда еще не был канонизирован, а был сокрыт под землею, как поется в секвенции:

И обнаружили, что святой Доминик сокрыт под землею 12 лет, и о его святости не было никакого упоминания, но стараниями вышеупомянутого брата Иоанна, который в то благочестивое время в Болонье был наделен благодатью проповедовать, канонизация Доминика свершилась [342] . Помощь в этой канонизации оказал епископ Моденский, впоследствии названный кардиналом Гульельмом, и был он из Пьемонта; я видел в церкви братьев-миноритов, как он читал проповедь и служил мессу в Страстную пятницу в Лионе, когда там были папа Иннокентий и курия. Он-то, будучи другом братьев-проповедников, прельстил их, сказав: «Раз у братьев-миноритов есть свой святой, так пусть же и у вас будет свой святой, даже если вам придется сделать его из соломы». А сей брат Иоанн был малообразованным и тщился творить чудеса. Большую проповедь он произнес в то время между Кастеллеоне и Кастельфранко.