Пока Дакс изо всех сил пытался понять суть того, что только что произошло, восстановившая силы Элспет взобралась на вершину и встала рядом с ним. Вспышка резкого звездного света сверкнула в небесах. Длинные обрывки божественной ткани свисали из купола Никса в тех местах, где Меч Пирфора повредил его. Под ними, в долине, Нилея все еще боролась с Поликраном, бунтующим во мраке пещеры.

– Твой мир… - сказала Элспет. – Он слишком огромен.

– Видишь его лицо? – прошептал Дакс. – Он во всем.

Словно в ответ на вопрос Дакса, Гелиод явил себя во всем своем пылающем великолепии. Он принял человеческий облик и предстал мужчиной с черными волосами в просторных, развивающийся одеждах, подобно горе, возвышаясь над горизонтом. Казалось, он окружал собой само солнце. Оно светило из его тела, победоносно освещая небосвод обжигающими лучами. Гелиод взглянул на Дакса, и мальчик в молитве рухнул на землю.

Элспет была поражена необъятностью картины, заполнившей весь небосвод. Ее родной мир был наводнен непостижимым злом, и для нее, то, чего она не могла постичь, означало смерть. В языке ее матери было слово «бог», но оно стало запрещенным и опасным. Священный свет Гелиода опалил глаза Элспет, и она прикрылась плащом от ослепительного сияния.

За ее спиной, Дакс возвел руки к небесам и заговорил. – Она умерла за меня.

Его слова напугали Элспет. Она боялась, что он говорил о ней и грядущем насилии. Она только что сбежала из места, пронизанного болью и разложением, и не собиралась больше позволять кому-либо прикасаться к себе. Ее разум боролся с самим собой. Часть ее желала верить, что этот мир был безопасен, что бог на горизонте не причинит ей вреда, и даже мог защитить ее. Другая ее часть была подобна кролику, инстинктивно сбегающему от всего, что она не могла понять.

В этот момент она заметила уменьшенный меч Пирфора. Два одинаковых шара сияли в его рукоятке, подобно немигающим глазам. Она не раздумывала о том, как он очутился на горе, она думала лишь о том, как отсюда убраться. Элспет не знала, куда направляется, куда-нибудь в другое место, с более гладким небом и меньшими богами. Насилие будет везде, в этом она уже убедилась. И у нее не было ничего для защиты, кроме еерук.

Инстинкт загнанной жертвы взял верх в разуме Элспет. Она бросилась вперед, схватила меч, и скользнула с насыпи. Спрятавшись за валуном, она подготовилась сбежать из этого мира. К тому времени, как она покинула Терос, Дакс уже передал себя в служение своему богу.

Долина Скола обладала дурной репутацией за свои бесконечные кутежи и необузданное веселье. Далеко от нее, в подсобках Меледиты, люди шепотом рассказывали истории о дебошах сатиров. Барабаны и цимбалы гремели с утра до ночи. Вино лилось через края, пляски не прекращались, и все желания здесь исполнялись, по крайней мере, так говорилось в слухах. Рассказы об оргиях и бесконечном празднике подталкивали людей на трудную дорогу из их защищенного полиса через Нессийский Лес к этой уединенной долине, где они могли лично поучаствовать в вакханалии. Огражденные зеленеющими деревьями, купающиеся в свете костра, люди и сатиры сливались в погоне за нескончаемой эйфории. Репутация долины была вполне заслуженной, но этой ночью все было иначе.

Ксенаг, король сатиров Долины Скола, хмуро и разочаровано взирал на гуляк, извивающихся в траве под ним. Он сидел на краю кушетки, на деревянном помосте, возвышавшемся над поляной. Целью веселящихся гуляк была эйфория. Одна ночь бездумного расслабления, и они были насыщены и удовлетворены. Еды было вдоволь, работы почти никакой, сатиры долины жили одним лишь празднованием – все сатиры, кроме их короля, которому наскучила погоня за удовольствиями. Кутежи были утомительны, но остро необходимы.

Ксенаг видел больше и перенес больше, чем его собратья могли себе представить. Ни один из них не мог оценить груз его дара, или испытаний, через которые ему пришлось пройти, чтобы придать этим беззаботным гуляниям далеко идущий смысл. Вскипая от раздражения, Ксенаг откинулся на кушетке, положив свое двулезвенное копье на грудь. Не так уж и давно он сам был таким же глупым верующим, как они. Но, как только зажглась его искра, он увидел вселенную за пределами Тероса, и все, что он знал прежде, разбилось вдребезги. Даже надменный сфинкс, пророчествующий в своей пещере, никогда не ступал в другие миры, в отличие от Ксенага.

Он всегда знал, что он был особенным, но его ноша была поистине уникальной. Должно быть он был частью величайшего замысла, ибо большинство смертных не смогли бы выдержать вид бесконечных миров – они бы сошли с ума от этого знания. Лишь разум, подобный его собственному, смог бы извлечь выгоду из этого опыта. И все же, он не просил об этой способности. Она пронзила его в момент величайшей слабости. И теперь он нес на своих плечах ответственность за этих ноющих овец. Ибо он единственный из смертных – и богов – знал, что для них было лучше, что было благом для этой крошечной точке мироздания, известной, как Терос.