Минуло много лет. Агароз стал реже появляться на моих глазах. Я стал выбирать жертвы для своих убийств самостоятельно, ведь мой разум научился распознавать лиходея взглядом. Подкрепляя свои догадки слухами о конкретном человеке, я приступал к его уничтожению. Свершив мщение, я оказывался на погосте перед разрытой могилой, на дне которой лежало тело убитого, и я приступал к захоронению, ощущая, как полнится моё нутро и мой дух мощью неописуемой.

Как-то раз Агароз явился в дом ранним утром. Я по обычаю сидел за столиком, прочитывая очередную мудрёную книгу, взятую с полки книжного шкафа. Смотритель погоста говорил: «Подозрения пали на мою обитель. Скройся в моём подвале, пока я не разберусь со стражниками, которые решили прийти ко мне» И в тот миг мне открылось, что в полу маленькой избы есть потаённый ход, уводящий в подземные чертоги сторожки. Ход этот замаскирован деревянным люком, который совсем не отличен от всего остального пола, потому я до этого мига не имел представления, где находится ход в подвал Агароза и вовсе забыл о его наличии. Подвал же был погребом, и много съестного хранил там смотритель погоста, в числе всего было и вино. Но погреб также не был прост. Прямиком за шкафом с напитками находился тайный ход в иное помещение, где было пусто и куда упрятал меня Агароз до разрешения проблемы.

Затаившись в дальнем помещении подвала, я стал прислушиваться к тому, что будет происходить сверху. И, к моему удивлению, оттуда было слышно всё. В дверь сторожки застучали. Агароз принял у себя троих стражников. Были они учтивы со смотрителем погоста и стали расспрашивать о том, не знает ли он что-нибудь о бесследном исчезновении людей (ведь трупы я не оставлял, но зарывал на этом погосте). Пока шёл разговор на заданную тему, я стал замечать, что помещение, в котором меня сокрыл хозяин, было не столь уж обычным. В тот миг, как глаза мои привыкли к царящей тьме, я стал углядывать очертания тогда ещё непонятных мне символов. Они еле светились зелёным свечением. Я разглядывал их как заворожённый, а они светились всё сильнее и сильнее, пока всё помещение не потонуло в мертвецки-зелёном сиянии. Я оглядывал каждый символ, который вместе с другими символами складывались в отдельные слова. И чем дольше я глядел на отдельное слово, тем больше мне казалось, что я начинаю понимать их смысл, пока вовсе не понял, что передо мной написаны имена тех, кто был захоронен в этом погосте, в числе которых были и те, кого я убил и похоронил лично. Но имена эти немного отличались: все они заканчивались на «-ис»: Изартис, Велермис, Нетнолис… Я читал каждое слово, и перед глазами как будто пролетала их жизнь и смерть. Я стал наслаждаться видениями, как вдруг услышал голос Агароза — он звучал у меня в голове: «Пришло время, Аир…»

В следующий миг я раскрыл глаза. Величие разума и сущности, прозорливость и мудрость, покой и беспечность. Я уже не был человеком. Я стал тем, кто готов преследовать ничтожность и сокрушать её. Мой человеческий путь прервался. Я познал путь бессмертия. Я не ощущал больше этого бренного сердцебиения, марша жизни, что было изъяном для того, кто стремится к возданию. Я не ощущал течение крови по своему туловищу. Сок жизни иссох, и отныне никто не мог пролить её. Я стал слышать и видеть всё. Люди. Тысячи людей. И все они говорят: кто повествует что-то, кто просит, кто смеётся, кто плачет, одни триумфально воздвигаются над другими, иные падают ниц пред третьими и просят пощады. Всякое дело раскрывалось предо мной: мерзость это была иль благо, иль ни то и ни другое. Я ощущал, как сгущается ничтожность над этим миром, как грехи людские сбиваются в стаю и завихряются, подобно непроглядным тучам над головами их вершителей. Однако густую тень, отбрасываемую от этой тучи, не видит никто из слепцов. Я же прозрел теперь, и моему разуму открылось всё. Я мог бы лишь одним пожеланием познать всякое явление и всякое происшествие, но мне не нужен был этот мир. Я изменился.

Я всё ещё находился в том самом тёмном помещении, и зелёные символы, мерно светящиеся во мраке подземелья, глядели на меня. И вдруг я услыхал голос, тот самый голос Агароза. Его я не спутаю ни с каким иным голосом. Он звучал у меня в сознании: «Пойми же, мой друг, что теперь освободился ты от оков прошлой сущности. Вот оно, вот то, чего ты жаждал. Ты более не скован цепями человечности, и разуму твоему открыто всё. Не благодари меня, ведь это должен сделать я. Я увидел в тебе величие и смысл. Ты убивал нечестивцев за их деяния, за то, что они нечестивцы. И в этом есть смысл. Всякого человека переделать не получится. Но, искореняя наиболее мерзких людей, ты показал многим, что кара может настигнуть и его, а потому они оставили свои гнилые деяния и помыслы, направив их в более благородные свершения. Неси воздаяние и дальше, моё создание. Я же покидаю тебя. Существует великое множество миров, и великое предназначение требует моего участия и там» В следующий миг я перестал ощущать его.

Но в то же время я и ослеп. Я больше не мог видеть краски этого мира. Всё, что меня окружало, сделалось ослепляющей завесой света. Я не видел никого и ничего. Это объяснил я тем, что моя переиначенная сущность стала настолько прозорливой, что глаза мои привычны более ко тьме, свет же был мне противен, а потому сознание обратило эту неприязнь в ослепление. Мрак мне стал роднее, безмолвие сделалось наградой. Я возненавидел свет и суету и пожелал, чтобы над моим обиталищем были вечный сумрак и безмятежность. И над моим погостом тут же образовалась свинцовая туча, покрыв это место густой тенью. И тогда я частично прозрел. Стали угадываться очертания погоста в моём взоре. В тот миг над могилой одного из умерших проходила панихида. Несколько человек пришли почтить память того, кто ушёл от них. И внезапное потемнение встревожило их сердца. Я чуял их присутствие, однако видеть физически не мог. За место этого я видел больше — их души — мерзкие, гнусные пучки разврата, искажённые светом и жизнью. В то миг я ещё не совсем понимал, что это такое, однако душа моя ненавидела их, а потому пожелал я, чтобы того не стало, и пять душ померкло. Но на их месте образовались иные души, более благие, более приятные мне. Они витали на том месте, где и пали, прося меня даровать им свободу. Тогда я взглянул на них и познал, что эти души чисты, а потому пожелал дать им свободу, и они поднялись. Теперь души эти были тёмными. И в том была моя отрада, ведь с этого мгновения тьма ассоциировалась в моём сознании с величием и благородием. Я оглядел их и убедился в правильности моих ощущение, потому что те новые души, те новые существа были, и в самом деле, велики и благородны.

Какое-то время я видел только смутные очертания, но позднее мой взор стал проясняться, и я уже смог глядеть на мир своими глазами — опустилась ночь. День — время света и жизни. И хоть над головой моей нависали тучи и скрывали моё обиталище от гнусного светила, всё же в дневное время мой взор затмевался слепящим маревом, ведь наши сущности: моя и сущность мира, — отличались друг от друга. Когда ночь опустится над миром, наступало время тьмы и смерти. И тогда я был всевидящим.

Я ходил по моему погосту и осматривал души усопших. Всякая душа была чиста и непорочна. Человек лежал на дне могил. Однако душа его была безупречна. И тогда познал я, что смерть очищает от грехов, что, умерев, обычный человек, преисполненный ничтожности и скверны, освобождается от грехов своих и очищается. Они все звали меня. Все павшие души тянулись ко мне и просили дать им свободу. И я давал, давал, потому что теперь ничто не препятствовало мне делать это. Я пожелал освободить душу — и она поднималась. В тот же миг, из могилы выбирался белоснежный скелет и, представ передо мной, ожидал указаний. Я глядел в эти бездонные глазницы, я ощущал величие его духа. Это было истинное существо, порождение мрака и безмолвия.

Но наступал день, и мой взор вновь тонул в сиянии света, и вновь человеческие мысли полезли мне в разум, открывая моему сознанию таинства ничтожности души человечьей. Я обитал в пределах своего погоста, питая ненависть ко всему окружающему. Но вскоре я научился не замечать человечьи измышления, и покой объял меня, наконец.

Однажды в мою обитель явились ещё три мерзкие души. Они подошли к вратам, ведущим в мир усопших, и, столпившись там, глядели за тем, что творится в пределах тёмного мира. Я двинулся к ним, чтобы изничтожить этих мерзкий тварей, потому что присутствие человека угнетало меня. Но, увидев лихо, трое заблаговременно покинули мои угодья, и мир вокруг вновь сделался безмятежным. Однако предчувствие подсказывало мне, что следом за этим явлением состоится иное, более мерзкое. Я ожидал его.

Со временем я так же стал свыкаться и с сущностью дня — солнце слепило глаза с каждым днём всё меньше и меньше. И вскоре, что при свете дня, что в безмятежность ночи — во всякое время мой физический взор был одинаково прозорлив. Однако ненависти пред светом это не убавило. Так я познавал свою сущность и возвеличивал сам себя.

Как я уже говорил раньше, моё предчувствие готовило меня к ещё более мерзкому явлению людей. Так оно и случилось. На третий день после того, как я прогнал троих, явились в сотни раз больше. Большинство из них были стражники. Но в те времена мой разум не отличал простолюдина от воителя, и пред моими глазами воздвиглись только мерзкие души, которые нужно было истребить. Я скрылся во мраке своего обиталища и глядел из неведомого для человека места за тем, что они станут творить. Осторожно перемещаясь по моим угодьям, как словно тем самым они не привлекут внимания грозных сил тьмы, каждый имел мысль приблизиться к сторожке смотрителя погоста. Дом Агароза был не тронут, и всё там было на своих местах, словно смотритель никуда и не уходил. Войдя внутрь, они убедились, что всё в порядке. Некоторые принялись осматривать дом. Большинство же из прибывших разбрелись по моему погосту. И всякий был удивлён, когда видел разрытые могилы, называя того, кто это свершил, гнусным человеком и богохульником. Излазив мой погост вдоль и поперёк, люди собрались на середине и стали думать, что здесь произошло. Я же больше не мог терпеть их присутствие и, выйдя к ним, стал истреблять всякого, кто бы ни попался на моём пути. Мои слуги-скелеты также покидали тёмные закоулки моей обители и помогали мне в истреблении гнусных душ, обращая их также в существ, очищенных от скверны. Так погибли все, кто ко мне явились. И поползла молва о том, что на погосте близ Каанхора обитает лихо, которое пожирает всякого, кто явится в его угодья. Я прислушался к людским размышлениям и беседам, которые открыты мне, что собирается люд вольный и смелый, чтобы изничтожить меня и вернуть погост этот себе. Из большого поселения Валика, которое расположено севернее столицы, вышли воители славные и крепкие. Двигаясь к месту лиха, они созывают с собой всякого добровольца, готового пожертвовать своей жизнью, чтобы сокрушить чудище, поселившееся там. Они говорили так: «Не дадим гнусной нежити пожрать наших детей и жён! Изгоним нечистую силу оттуда! Будет знать, как угнетать людей!» И многие откликались на тот призыв. И вскоре к моим угодьям подошло огромное полчище людей, чьи сердца пылали…нет, не гневом праведным и не решительностью положить конец страданиям. На этот подвиг их толкнула жажда славы. Они не имели понятия, что таится в пределах тёмного погоста. Они лишь наслушались наивных сказаний о героях, которые выступали в одиночку против полчищ ужаса и одолевали их. И это поселило в их глупые сердца уверенность, что им, целому воинству героев, удастся выдворить лихо с погоста. Как же они были глупы… Я говорю «были», потому что в тот же миг, как они перешагнули порог, отделяющий мой мир от мира людей, их и не стало. Они не смогли даже увидеть моего облика, ведь мои слуги растерзали всякого, кто явился и до конца стоял или сазу же бежал. После недолгой бойни близ каанхорского погоста моё воинство возросло вдвое. И на этот раз я решил явить людям мощь лиха.