Медсестра исподлобья ещё раз взглянула на меня, держа руку на компьютерной мыши. Ищет информацию.

— Соколова, девочка, родилась двадцать девятого мая. Так?

— Да.

— Дата выписки на следующей неделе, среда в двенадцать часов дня. Лечащий врач Зоя Викторовна, звонить ей можно с двух до четырёх ежедневно. Телефон отделения возьмите на стойке.

Пол закачался под ногами, брызнули слезы, медсестра расплылась перед глазами в мутной пелене. Моя дочь жива. Её отдадут мне. Слова, минуту назад застрявшие в горле, прорвались через судорожные всхлипы.

— А до среды… можно… увидеть дочь? Мне её…даже…не показали.

Медсестра раздраженно посмотрела на меня.

— Какие претензии ко мне, мамочка? Вы пришли с улицы и проситесь зайти в отделение интенсивной терапии? Там всё стерильно, и не только ваш ребёнок лежит.

Лиза забрала со стойки документы, обняла меня, потащила к диванчику. В холл зашла пара в возрасте и сразу же уставилась на нас. Мне было всё равно. Все непролитые слёзы этих страшных дней выплеснулись наружу. Лиза усадила меня, загораживая собой от любопытных глаз.

— Ну, что ты? В среду выпишут. У тебя все готово?

Меня накрыла истерика, я размазывала слёзы по лицу, икала, вздрагивала всем телом, издавала какие-то ужасные звуки, пугая своим видом всех вокруг. Какая же я дура! Вместо того, чтобы всё узнать, купить вещи, кроватку, я поехала на тренинг.

— Ничего нет, — выдавила тонким противным голосом и заскулила.

Господи, во что я превратилась?

— Юля, а почему ребёнка не показали? Сейчас вроде обязаны.

— Её сразу унесли. Она недоношенная. А у меня давление двести, укол поставили, врач – мужчина меня с кресла на руки поднял и на каталку, я вырубилась. Очнулась уже в коридоре. Вокруг темнота, никого нет, только голоса где-то вдали. Рожениц не осталось, врачи отдыхать ушли.

Вместе со слезами я выплакивала свою боль, раздиравшую меня раньше как тонкую паутину на мелкие части. Словно с мутного стекла слёзы смывали страх, очищали сознание, помогали вздохнуть полной грудью. Ничего не закончилось, жизнь продолжается.

Мне страшно? Да. Но я больше не буду жалеть себя.

В холл вошёл Андрей, его как магнитом развернуло в нашу сторону. Кажется, он даже вздрогнул. Моё красное лицо с распухшим носом и зарёванными глазами щелочками испугало его, он на мгновенье замешкался. Лиза обернулась, заметив направление моего взгляда, и расплылась в улыбке. Вот кто воспринимал Андрея, как воистину положительного персонажа. Её доверчивость неприятно царапнула меня где-то на донышке души. Андрей подошёл к нам.

— Какие новости?

Лиза поспешным ответом разорвала наш напряженный зрительный контакт.

— Всё замечательно. Юлину дочку выписывают в среду.

Андрей слегка растерялся. Видимо, он предполагал другую реакцию на хорошие новости.

— А почему ревёшь?

Печка, в которую я подбрасывала дрова, потухла, причина жуткого страха – страха потери исчезла. Но моя маленькая девочка где-то одиноко лежала в кувезе, и чужие тёти в халатах ставили ей уколы, меняли памперсы, пеленали, кормили через трубочку в носу, не брали на руки, когда она плакала, а мне предлагали ждать до среды.

Появление мужчины вновь пустило меня по тому же кругу. Только минуту назад, я сказала, что не буду жалеть себя, но решимость испарилась без следа, будто её и не было.

— Андрей, — слёзы снова хлынули из глаз. — Попроси, чтобы меня пустили к ней. Пожалуйста. Я хочу постоять рядом. Просто несколько минут.

Меня затрясло, я опять жалобно заскулила, наклонилась вперёд, вцепившись пальцами в сиденье.

— Почему… меня не пускают… к дочери…

— Минутку, — Лиза ухватила Андрея под руку, оттащила от меня и принялась что-то тихо объяснять ему.

Со стороны я смотрелась, как истеричка со стажем. В детстве я много плакала, но потом всё прошло. Теперь же я вела себя как ребёнок, который не в состоянии контролировать свои эмоции. Сцена, где я валяюсь на полу, неотвратимо приближалась. Я хотела увидеть дочь…

Андрей, хмуро глянув на меня, направился к медсестре. Отец ребёнка даже не спросил, где дочь, чужого дядю оказалось легче попросить о помощи.

Оттерев слёзы, я вдруг почувствовала проблеск надежды. Лиза, кажется, сообразив, что её вид скорей отпугнёт, чем заставит помочь, вернулась ко мне, чтобы издалека наблюдать за переговорами.

Медсестра с Андреем о чём-то говорили, кажется, она звонила, потом он оглянулся на меня. Что он чувствовал? Жалел, что связался со мной? Стыдился меня?

Я испытала неловкость от его взгляда, вместе с раскаянием начала раскалываться голова. Нос заложило, я дышала ртом, утопая в муках совести и слезах. Надо было порыдать, перетерпеть, и жгучее желание увидеть дочь прошло бы. Столько дней без неё, и ещё плюс три я бы выдержала.

И всё же….Пусть бы упаковали меня как хирурга на операцию до самых бровей в специальный халат, маску, колпак, бахилы, перчатки. Почему через три дня дочери можно будет покинуть стерильный мир, а сейчас мне нельзя войти туда?