Он подходит ко мне, опускается на колени так, что теперь мы находимся на одном уровне.

– Чего ты молчишь? Заперлась и молчишь, я же переживаю.

Грудь моя прикрыта коленями, но вопрос наготы неуместен еще с того дня, когда мы были в моей квартире.

– Ты теперь меня бросишь? – в лоб спрашиваю, впервые не обдумывая формулировку.

– Чего? Ты дурочка? Откуда у тебя вообще такие мысли берутся?

По-твоему, мне никто не дает, поэтому я решил тебя использовать? – Его тон заставляет меня почувствовать себя еще более ничтожной. – Настолько я страшный?

– Нет, не настолько.

– Спасибо и на этом.

Берет меня за руку и выключает воду.

Беды просыпаются, когда я нахожусь одна – даже несколько минут одиночества подобны сотне свинцовых пуль, пролетающих где-то рядом со мной.

– Объясни мне просто, что сейчас не так?

А я не могу объяснить, потому что нужно сказать слишком многое – а чтобы не стало еще хуже, многое нужно скрыть от твоих ушей.

– Я не хочу смотреть на то, как ты беспричинно грустишь.

– Почему ты ничего не рассказываешь мне о себе?

– А что ты хочешь узнать?

– Где твои родители? Почему ты меня с ними не знакомишь?

Может, ему кажется, что я перевожу стрелки, заминая вопрос моего отца, но это не так. Я так мало знаю, будто у нас односторонние отношения. Мне не хватает его – пленочных фотографий, смущающих родителей, интересов, проблем.

– Ты ничем со мной не делишься, а мне хочется знать о тебе больше.

– Поверь, будь в моей жизни что-то нормальное, я бы поделился.

– В каком смысле?

– Тебе это так важно?

– Да, Андрей, да. Я хочу знать, что происходит у тебя в жизни. Хотя бы то, что ты можешь мне рассказать.

– Лизуш, у меня в жизни нет ничего интересного, кроме тебя, поэтому узнавать не о чем. Я был единственным, но не самым желанным ребенком в семье. Почти все детство меня заставляли стоять на гречке за любые выходки, а потом издевались, били. И в конце концов я немного ошалел, родители только и успевали пугать детской комнатой полиции.

Может, из-за таких родителей он иногда не видит границ?

Думаю, у Андрея совсем сломана психика, если в детстве его действительно наказывали таким образом. Как можно так издеваться над ребенком? Мне сложно это понять, потому что я была и остаюсь залюбленной дочерью, а у него было тяжелое детство с жестокими родителями.

Надеюсь, из нашего поколения получатся прекрасные родители. Для меня семья – самое важное, что может быть в жизни. Поэтому я искренне желаю, чтобы в каждой семье дети были счастливы.

Хотя о своих детях мне думать рано, я сама еще ребенок.

– А ты и сам полицейским стал. Кого они теперь пугать будут?

Андрей театрально берется за лоб и смеется.

– Да, неувязочка вышла.

– И что? Ты с родителями не общаешься сейчас?

– Почти не общаюсь. Да и мать считает, что к двадцати пяти годам я сдохну на свалке, так что и время тратить зря не нужно.

Андрей говорит вполне спокойно, даже не ведя бровью.

– Считала раньше, по крайней мере.

Старается не показывать, что сказанное вызывает в нем хоть какие-то эмоции. Но я понимаю, что ему все равно неприятно. Рассказывать о детских травмах – очень тяжело. А еще тяжелее, когда это связано с матерью – человеком, который должен быть для тебя самым родным. Сложно представить, как сильно из-за этого можно страдать. И мне хочется принять на себя всю боль, что настигала его в течение жизни. Когда не в силах помочь любимому человеку, автоматически становишься узником страданий. Все равно, какая у него проблема – безразличные родители или ноющий зуб, – ты лишаешься сна и спокойствия, думая о ней.

– Теперь у тебя есть я… – стараюсь немного его подбодрить и напомнить, что больше он не одинок. – Не самая лучшая компенсация вообще-то…

– Самая лучшая. Самая красивая. Самая милая. Кто здесь самая прекрасная девочка?

– Ты?

– Понял, тебе весело.

– Дай мне полотенце, – прошу я.

– Встань и сама возьми.

– Но я не хочу, чтобы ты видел меня раздетой, – в шутку говорю я.

Кажется, он сейчас счастлив и добр. Может, стоит спросить?

Еще совсем недавно я могла подумать о гадких вещах, будто Андрей способен на то, чтобы любоваться моим изнасилованием. И сложно признаться себе, что я считала, он мог возбудиться…

Но нет, не мог! Это даже не предательство меня, это предательство самого себя! Своей любви, своих действий и своих слов!

Он честен передо мной, и я хочу отплатить ему тем же.

– Можно я расскажу тебе кое-что? – нерешительно спрашиваю я.

– Конечно, малыш. Я внимательно слушаю.

– Только обещай сначала, что не разозлишься.

– Не обещаю.

– Тогда не скажу.

– Говори.

– Пообещай сначала.

– Говори.

На счет три.

Самые ответственные действия всегда нужно совершать на три.