Ирина вздернула подбородок и оскорбленно поджала губы. "Прямота и независимость? – подумала она. – Хорошо, будут тебе и прямота, и независимость! "

– По-вашему, было бы лучше, если бы я прямо спросила, в какой клинике вам это сделали? – обворожительно улыбаясь, осведомилась она.

Валерия Захаровна одобрительно хмыкнула, оценивающе разглядывая ее сквозь дым своей сигареты.

– А вы, милочка, смелы, – сказала она с непонятной интонацией. – Да, смелы... Впрочем, я ведь сама вас спровоцировала, не так ли?

– Так, во всяком случае, мне показалось, – независимо ответила Ирина.

– Вам не показалось. Мне действительно было любопытно узнать, что у вас на уме. М-да...

На какое-то время Валерия Захаровна погрузилась в глубокую задумчивость. Ирина ей не мешала, хотя умирала от любопытства, пытаясь угадать, о чем может думать эта молодящаяся рептилия.

– Ну его к черту, этот чай, – неожиданно произнесла Валерия Захаровна. – Давайте выпьем коньяка! Надеюсь, вы ничего не имеете против?

– Вообще-то, я за рулем, – осторожно напомнила Ирина.

– Чепуха! Если возникнут какие-то проблемы на дороге, и не только на дороге, звоните мне, я все улажу. У вас есть проблемы, которые надо срочно уладить? Нет? Вы уникальный человек. У всех моих знакомых они почему-то буквально не переводятся, я уже устала – и помогать устала, и искать благовидные предлоги для отказа... Вы себе представить не можете, как это тяжело – чувствовать, что ты нужна своим знакомым не как человек, не как личность, а всего лишь как универсальная отмычка, с помощью которой можно открыть любую дверь! И не просто открыть, а, сами понимаете, ногой...

– Я вам искренне сочувствую, – сказала Ирина. – Нет, правда, сочувствую. Я порой испытываю те же ощущения – в меньшей степени, конечно, но те же. Говорить и писать о художниках – часть моей работы. А они, как покойники, любят, чтобы о них говорили либо хорошо, либо...

– Либо? – лукаво переспросила Валерия Захаровна.

– Да, вы правы, – улыбнулась Ирина. – Когда о них вообще не говорят, им это тоже не нравится. Так что получается, художники еще хуже покойников.

– Вы еще слишком молоды, милочка, и потому, наверное, не заметили, что живые всегда хуже мертвых. Все, независимо от пола, характера, профессии, расовой и религиозной принадлежности... Мертвые не кусаются, как сказал кто-то из классиков приключенческого жанра. Это истина – вечная, непреложная и достойная того, чтобы выпить за нее по паре рюмок хорошего коньяка. Итак?..

– Кто я такая, чтобы спорить с классиками? – улыбнувшись, капитулировала Ирина.

За коньяком разговор о "Мадонне Литта" продолжился, приняв новый, совершенно неожиданный оборот.

– А скажите-ка, милочка, – произнесла Валерия Захаровна, закуривая очередную сигарету, – вы ведь искусствовед и, следовательно, должны быть в курсе... Это правда, что мою "Мадонну" украли из Эрмитажа?

– Кто сказал вам такую чушь? – возмутилась Ирина. – Это невозможно!

– О том, что невозможно, не сочиняют сплетен, – возразила Валерия Захаровна. – Невозможно... И это говорите мне вы, искусствовед! Неужели вы не знаете, что весной в Эрмитаж вломилась целая банда и что только благодаря счастливой случайности их удалось задержать?

– Я полагала, что это произошло не благодаря счастливой случайности, а благодаря срабатыванию сигнализации, – сказала Ирина.

– Чепуха! Все охранные системы были взяты ими под контроль. Если бы не анонимный звонок в милицию, они бы благополучно вынесли из вашего хваленого Эрмитажа все сокровища испанских королей, и Россия в лице министерства культуры и министерства внутренних дел имела бы очень, очень бледный вид. Поэтому не говорите мне о невозможном. Скажите, что не знаете, и я вам... не поверю. Не по-ве-рю!

– Почему?

– Почему? Потому, что ваше внезапное появление в моей жизни слишком многое объясняет, чтобы быть случайным. Не надо ни о чем спрашивать, сейчас я вам сама все объясню. Итак, взгляните, что мы имеем. Я уже давно планировала эту операцию по изменению внешности, но она все время откладывалась – поверьте, не по моей вине. И вот наконец моего врача все устраивает, вплоть до, извините, результатов моих анализов. Два года не устраивало и вдруг – о, счастье! – все чудесно, никаких противопоказаний к операции нет, словно их никогда и не было. Словно болезнь почек в моем возрасте может пройти сама собой, по щучьему велению...

Итак, операция проходит успешно. Причем, заметьте, проходит она не в клинике, а в его загородном доме, в операционной, оборудование для которой оплатила я. Я сама так захотела, и он не возражал – бесполезно было возражать, да и кто же станет отказываться от такого куша, когда он сам валится в руки?

За операцией, как вы понимаете, следует довольно продолжительный реабилитационный период, во время которого я хожу с распухшим лицом, вся в жутких синяках, ни с кем не вижусь и поддерживаю связь с миром только по телефону. И вот наконец эта пытка одиночеством кончается, я выхожу в свет, и что же? Первое, что я слышу, это сплетня о том, что мой, так сказать, прототип бесследно исчез, и никто не знает, как это произошло! Причем, заметьте, случилось это, судя по всему, примерно в то самое время, когда мой доктор наконец согласился сделать мне долгожданную операцию. Ну, не странно ли?