Проходившее внизу шоссе, сейчас представлявшее собой широкую ленту черно-коричневой слякоти посреди сероватого снежного фона, к счастью, не было видно с того места, где сидела Ирина. Глядя отсюда в окно, легко было представить себя на борту какого-то огромного, страшно роскошного летательного аппарата, идущего сквозь облака, – не самолета, нет, а чего-то большого, неторопливого и бесшумного – дирижабля, например, или какого-нибудь аэростата, рожденного фантазией неизвестного, но великого мечтателя позапрошлого века.

Где-то за завесой буйной тропической зелени негромко журчал фонтан: повсюду, перепархивая с ветки на ветку, сверкая в листве, как драгоценные камни, пестрым оперением, кричали и пересвистывались экзотические птицы. Среди них попадались довольно крупные экземпляры, и Ирина очень некстати задалась вопросом: а что будет, если какая-нибудь из этих пташек, пролетая над столом, сделает неприличность? Как на это отреагирует Валерия Захаровна? Этот вопрос мучил ее в течение почти четверти часа, пока она не заметила в путанице ветвей слабый блеск тонкой, почти невидимой металлической сетки. Тогда Ирина поняла, что птички сидят в просторных вольерах, и успокоилась.

Она вполуха слушала светскую трескотню Валерии Захаровны, понемногу отходя от пережитого полчаса назад потрясения. Побывав у Ирины дома, светская львица, соблюдавшая правила хорошего тона едва ли не более свято, чем сапер – правила обращения со взрывоопасными предметами, пригласила ее к себе с ответным визитом. Ее питерская квартира располагалась в пентхаусе одной из новых элитных башен, откуда открывался великолепный вид на окрестности, в данный момент изрядно подпорченный привычной в здешних местах непогодой.

Как водится, дружескому чаепитию в зимнем саду предшествовала экскурсия по квартире. Эта процедура оказалась не такой скучной и утомительной, как представлялось Ирине, поскольку Валерия Захаровна, как выяснилось, обладала недурно подобранной коллекцией живописи. Это была не коллекция как таковая – картины покупали не ради них самих, а лишь для украшения интерьера и в меньшей степени как выгодное вложение капитала, – но, поскольку собирали их в течение нескольких десятков лет и при этом не стеснялись в средствах, эффект получился весьма впечатляющим. Правда, Ирина углядела на стенах несколько сомнительных работ и три явных подделки, но не стала спрашивать, знает ли об этом хозяйка: Валерия Захаровна не производила впечатления знатока, которого волнуют подобные вещи.

Посмеиваясь, Валерия Захаровна показала Ирине комнату, которую она называла кунсткамерой. Здесь были сложены подарки, полученные ее покойным супругом на протяжении его долгой блестящей карьеры – сначала партийного функционера, а потом высокопоставленного чиновника демократической России. Ирина окинула равнодушным взглядом невероятное нагромождение самых разнообразных предметов, от инкрустированного золотом и драгоценными камнями оружия до свернутых в рулоны, побитых молью ковров ручной работы; это помещение представляло для нее интерес лишь как кладбище человеческого труда и таланта, не более того.

Шок она испытала, войдя в комнату, которую очень хотелось назвать альковом. Здесь была всего одна картина, зато какая! Над низкой широкой кушеткой, в обрамлении тяжелых темных драпировок, на обтянутой вишневым бархатом стене, умело подсвеченная, висела... "Мадонна Литта"!

– Не надо бледнеть, милочка, – сказала, заметив ее состояние, Валерия Захаровна. Она явно наслаждалась произведенным эффектом. – Подойдите ближе.

Ирина подошла, и уже на втором или третьем шаге у нее немного отлегло от сердца: это была копия, хотя и весьма совершенная, причем сделанная не так давно – от силы пятнадцать-двадцать лет назад. Художник постарался добиться максимального сходства, искусственно состарив холст, и даже рама была точь-в-точь такая же, как та, что до недавних пор висела в одном из залов Эрмитажа.

– Боже мой, – прошептала Ирина. – Кто это сделал?

Валерия Захаровна назвала имя, и Ирина, услышав его, уже в который раз подумала, как мало знает о мире, в котором живет, и даже о той его части, которую, как искусствовед, казалось бы, должна знать как свои пять пальцев. Художник, о котором шла речь, долгие годы перебивался с хлеба на воду, поскольку не скрывал, что считает так называемый соцреализм просто кормушкой для бездарей и карьеристов. Ясно, что рассчитывать на хорошую жизнь ему не приходилось. Надо было менять либо собственные взгляды, либо систему, с которой эти взгляды находились в неразрешимом противоречии. Взгляды он менять не хотел, а изменить систему был не в силах, и те немногие, кто его знал, пророчили ему скорую смерть – если не от цирроза печени, то от алкогольного отравления. А потом все изменилось – резко, в одночасье. Соцреализм продолжал свое победное шествие по залам музеев и выставок, а на талантливого, но чересчур независимого во взглядах аутсайдера, еще вчера зарабатывавшего себе на жизнь оформлением витрин окраинных гастрономов, вдруг, как из рога изобилия, посыпались крупные заказы, из-за которых именитые столпы отечественной живописи готовы были перегрызть друг другу глотки. Никто не мог понять, откуда такая благосклонность Фортуны; поняла это лишь Ирина и лишь теперь, спустя без малого двадцать лет, в этой комнате: причина висела прямо перед ней, красиво выделяясь на фоне темно-вишневого бархата...

...Уловив в потоке пустой болтовни слово "мадонна", Ирина сосредоточилась на том, что говорила Валерия Захаровна. Оказалось, что речь уже некоторое время идет об интересующем ее предмете, и Ирина отметила про себя, что пропустила момент, когда разговор свернул в новое русло.

– ...Увидела репродукцию в каком-то альбоме, – говорила Валерия Захаровна. – Ну, вы сами можете представить, милочка, что это была за репродукция, если вспомните тогдашний уровень полиграфии. Однако я сразу почувствовала что-то такое... какое-то духовное родство, что ли. Как будто в прошлой жизни я была ею, понимаете? Нет, конечно, сначала все это были просто детские фантазии. Девочкам нравится представлять себя сказочными принцессами, и я не была исключением. Только у моей сказочной принцессы был вполне конкретный облик.