— В ментовке работают не одни идиоты, — без особой уверенности сказал Тарасов.

— Точно! И только идиот может не понимать, как это удобно: взять тебя и посадить, а дело закрыть и сдать в архив. Кто у нас в Москве самый крутой скалолаз? Да Тарасов же! А у кого зажигалка убитого журналиста? Опять же у Тарасова! А у кого сорок второй размер обуви? Снова у Тарасова! Ну, скажи мне, какой мент отважится взять и спустить в сортир такой набор улик?

— Это ничего, — сказал Игорь. — Это поправимо.

Мы с тобой сейчас оденемся и пойдем в ментовку, и там ты все расскажешь — при свидетелях, как полагается, а я побуду рядом, чтобы ты ненароком чего-нибудь не забыл.

Вагин покачал головой и полез в нагрудный карман рубашки. Он вынул оттуда мятую пачку «Мальборо», вытряхнул прямо на пол полтора десятка сломанных, искрошенных во время драки сигарет, отыскал среди них целую и закурил.

— Ас чего это ты взял, что я пойду на себя стучать? — заинтересованно спросил он, пуская дым в потолок и снова кладя руку на жесткое ребро батареи. — Даже и не мечтай, чудак. Все, что у тебя есть, это один-единственный недоказанный факт. Ты можешь до хрипоты орать, что я подарил тебе зажигалку, но на ней нет моих отпечатков, а вот твои есть.

— Ох, и мразь же ты! Я тебя убью, гад, ты понимаешь?!

— Не убьешь, — с насмешкой сказал Вагин. — А если даже убьешь, то никакой пользы от этого не будет, кроме вреда. Повесишь на себя еще одного жмурика в придачу к тем двоим, что на тебе уже висят. Так что действуй, родной, но не думай, что это будет легко.

Пока он говорил, его рука соскользнула с ребра батареи и словно невзначай нырнула в пыльное, затянутое грязной паутиной пространство между батареей и стеной. Хорошо зная Тарасова Вагин, не сомневался, что тот пойдет до конца. Кроме того, у Тарасова была сестра. Она работала в газете, пользовалась определенной популярностью и наверняка имела массу знакомых, среди которых мог отыскаться какой-нибудь чокнутый мент, способный докопаться до правды. Кроме того, если им заинтересуется милиция, отсутствие улик ничем ему не поможет: Вареный в своей неподражаемой манере примет меры к тому, чтобы он невзначай не заговорил.

Обещаниям насчет лучших адвокатов и королевской жизни в колонии он не верил ни секунды: пуля стоит дешевле, и возни с трупом гораздо меньше, чем с живым человеком, который слишком много знает. Он был жив до тех пор, пока оставался в тени. Стоит ему попасть на свет, и его прихлопнут — как муху. Чем дольше Вагин думал обо всех этих вещах, тем менее заманчивым казалось высказанное Тарасовым предложение пойти в ближайшее отделение милиции и все рассказать. Наверное, он сдался бы, если бы не знал, что тем самым обречет себя на верную смерть.

— Я устал, Тарас, — сказал он. — Давай разойдемся. Улики — говно. Просто выкинь эту зажигалку. У меня есть предложение. Я знаю людей сильных людей, больших, — которые помогут тебе, если тебя заметут.

Может быть, им даже удастся тебя отмазать, не знаю.

Даже если не удастся, в зоне ты будешь королем, это я тебе гарантирую. И деньги. Я могу дать пятнадцать штук, и они, я думаю, добавят, потому что они заинтересованы в том, чтобы ты делал все, как надо…

— Ты что? — задыхаясь от злости спросил Тарасов. — Что ты мне предлагаешь, падаль?! Чтобы я за тебя сел на двадцать пять лет? Да плевать мне на срок! Но чтобы про меня говорили, что я форточник?! Что я из-за вшивой пачки баксов человека замочил? Какой тут у тебя этаж, восьмой, что ли? Я тебя отпускаю, ублюдок, только не через дверь. Вон оно, окно. Спустишься — свободен. Что тебе стоит? Ты ведь у нас Муха! Ну, сам пойдешь, или тебе помочь?

— Не дергайся, Тарас, — сказал Муха, вынимая руку из-за батареи. В руке тускло поблескивал вороненым стволом «Макаров». Рука слегка дрожала, и ствол пистолета плясал. — Не делай резких движений. Вон там, на полке, есть бумага и пара шариковых ручек. Пиши признание, Тарас, иначе, сам понимаешь… Другого выхода у меня нет.

— Очухайся, придурок, — с презрительной жалостью сказал Игорь и сделал шаг вперед. — Какое признание?

Что я, по-твоему, пистолета не видал? Кончай эту бодягу, Витек. Погулял, и будет. Не делай себе хуже.

— Стой, сука! — взвизгнул Вагин и торопливо поднялся на ноги, цепляясь за подоконник. — Стой, я сказал! Не шути со смертью, Тарас. Смерть — баба деловая, шуток не понимает. Бери бумагу, пиши. Поторапливайся, времени в обрез. Ну, чего встал?! Нет у меня другого выхода, ты понял? Ты понял или нет, падло?!

— Да понял, понял, — сказал Игорь и снова шагнул вперед, стараясь смотреть Вагину в глаза и не обращая внимания на пляшущий в его руке пистолет. Он очень надеялся, что Муха забудет о том, что пистолет не взведен. В том, что Вагин сумеет нажать на спусковой крючок, он не сомневался: они служили в одном взводе и не раз видели друг друга в деле.

— Отдай пушку, Витек! Я все напишу, что скажешь, только пушку отдай. Писать с пулей в кишках, сам понимаешь, трудновато.

Вагин попытался отступить, но позади оказалась стена. Он прижался к ней лопатками и быстро оттянул назад пистолетный ствол. Затвор маслянисто щелкнул, курок оттопырился, словно пистолет салютовал отставленным большим пальцем, и черное отверстие пистолетного дула уставилось Игорю Тарасову в грудь. Игорь отметил, что, несмотря на волнение и страх, Вагин не до конца потерял голову и целится не в лоб, а в корпус, выбирая мишень покрупнее. В свое время он прошел хорошую выучку и умел действовать так, чтобы у противника не оставалось шансов.