Так что мы поспешили пройтись по лавкам, мне нужны были еще пара комплектов одежды и еды в дорогу, что не испортиться и я закупил себе специй разных видов. Карлотта взяла в подарок дорогих сигарил и бутыль золотого вина отвалив за все четыре золотых, под мои слабые попытки отказаться. И со смущением вернула недавно подаренный мной амулет, который мне всучил серебряный Беттино. Я удивился ее выражению, Карлотта и смущение две несопоставимые вещи. Раскрыв с изумлением уставился на ее портрет, вставленный в этот амулет. Оказалось эта зараза как чувствовала, и пока мы сидели в трущобах. Она нашла какого-то художника, и почти неделю ему позировала. Этот амулет стал самой ценной вещью, что я имел. Мы сходили за оставленными вещами к Фло и оставшееся время устроившись ступеньках просто болтали, наслаждаясь обществом друг друга. Когда я смотрел на нее, я видел в ней решительность, доходившую почти до жестокости, храбрость, доходившую почти до свирепости. Но в тоже время испуганную девочку, которая боялась. И я старался как мог развеять этот страх.

В конце концов начало темнеть, она придирчиво поправила мою куртку и ремень от рюкзака, что был перекинул через грудь, чтобы тот расположился под эстетически правильным наклоном. Затем она обняла меня — в своей любимой манере быстро, неловко и свирепо, сдавив мои ребра гидравлическим прессом своих объятий. И не прощаясь развернулась и ушла.

А мне ничего не оставалось как поспешить на судно, что скоро отчалит. Кубрик, где располагался мой гамак был маленький и глухой, без окон, находясь недалеко от лестницы в нем было прекрасно слышно тяжелый топот бегающих туда сюда матросов. И я оказался не единственным его обитателем, вторым пассажиром была чернявая девушка примерно моего возраста точнее сказать было сложно, она могла быть как и младше так и старше на пару лет. Она глянула на меня угольно черными глазами из под свисающей челки недовольно и волком одновременно.

Она прекрасна и стройна, мраморная кожа, утонченные черты лица да губки бантиком. Ладно шучу, она действительно обладала этими чертами, но в целом образ выходил… немного искаженным. В конце концов, “мраморная” — просто красивый синоним к “болезненной”. “Стройная” — всего лишь поэтическое описание “истощенной”. У нее были бледная кожа и впалые щеки, из-за которых девушка выглядела голодной и истощенной. Кроме того, она была низенькой. Тощей, как жердь. Задницы едва хватало на то, чтобы штанам было на чем держаться. Глядя на нее появлялось лишь одно желание, взять и накормить. Ее иссиня-черные волосы ниспадавшие до ребер и давно не виделись с мыльней, криво обрезанная челка, судя по всем была обрезана кинжалом висящим на поясе, чуть ли не на ощупь. Губы были все в трещинах, под глазами уже не мешки, а синяки. Однако ее руки были чистые и нежные, ни разу не видевшие тяжелой работы. И на ней висела перевязь с метательными ножами, не такими как у меня, а судя по всему сделанными на заказ. Но главная черта, как мне шепнула Полночь была в том, что она маг. Ее источник был как бы прикрыт, спрятан. Она оглядела новоприбывших пассажиров тревожно, — то был взгляд человека, который спасается бегством. Я его хорошо знал этот взгляд, я последнее время сам постоянно смотрю таким взглядом.

Так что быстро глянув на нее, я поспешно спрятал глаза. Включив свой излюбленный режим простоватого, даже туповатого деревенского парня и постоянно извинялся. Это обычно сильно действовало на нервы, и люди старались поскорее избавиться и не общались со мной. Так и сейчас, она сморщилась, когда я “неуклюже” ввалился в комнату, зацепив дверь, уронив лютню, и три из пяти слов было извините. Но меня она мало интересовала, мало ли у человека каких проблем, у меня самого их валом. Так что скинув основную кучу веще в свой уголок я вышел на палубу, осматривая город. Который раскинулся в в низине, взбираясь своими частями выше и выше на холмы. Город который стал мне родным, город, который навсегда отпечатается у меня в памяти, с друзьями и врагами. На палубу корабля вместо со мной зашли новые пассажиры, вместо сошедших. И сейчас палубе было немного многолюдно, никто не хотел сидеть в своих каютах в такую погоду. Они гомонили, переговариваясь и смеясь. Плывя на поиски загадочного мага-наставника, глядя на звезды и слушая гомонивших пассажиров, я вполне понимал их полное надежд невинное возбуждение и даже частично разделял его. Но мое лицо и глаза были суровы, и это разграничивало нас так же четко, как пространство между нами на палубе.

Козырное место на носу корабля предлагало знакомое лишь птицам божественное парение на крыльях встречных ветров с периодическими падением на каждом гребнем волны, с обязательным последующим взлетом. Я никогда не плавал на кораблях, не довелось, а на парусниках тем более. Так что я стоял и смотрел на тающие огни ночного города, на растворяющийся в ночной мгле и в бормотании волн Райлегг. Кожей ощущая свежий морской ветер трепавший волосы. Мы плыли навстречу угрожающе нависающим, нахмуренным небесам. Капитан надеялся успеть проскочить самую сердитую часть приближающегося шторма, несущего очередную волну туч. Сезон дождей и штормов как никак, неизвестно сколько он мог ждать хорошей погоды в порту. Именно поэтому мы так поспешно и отплыли. По мере того как мы отдалялись от берега, волны вырастали, становясь агрессивней. Пробуя борт корабля на прочность, и брызги уже начинали заливать палубу. Так что амплитуда взлетов и падений становилась все выше и выше.

Я немного понаблюдал одобрительно цокая языком и слегка качая головой, как капитан и его помощник орут благим матом, подгоняя суетящийся экипаж, выкручивая замысловатые ругательства, услышав которые Большой Бен удавился бы от зависти в своей коморке. Мы шли на полных парусах, под крепчающим ветром, они хлопали, резкими рывками натягивая жалобно скрипящие снасти. Во избежании промокнуть насквозь, я все же покинул палубу, тем более я там только мешался. В нашей коморке, и без того бледная девушка, была словно мел. Ее похоже донимала качка, и она пыталась бороться с ней куря вонючие до ужаса сигарилы с запахом гвоздики. И без того застоялый запах в глухом и непроветриваемом помещении смешался с табачным дымом, дышать в нем было почти нечем. Это мне сразу напомнило первое время в Норе, когда меня подселили в комнатушку, где восемь немытых, потных и жутко вонючих мужиков жили. Периодически куря самый дешевый табак. Так что мне пришлось внести свою лекту в эту вонь.

Эту ночь я не спал, по-моему никто не мог уснуть на борту, во первых жуткая болтанка, когда тебя мотает из стороны в сторону в твоем гамаке. Во вторых жуткий рев рассерженного моря за тонкой деревянной перегородкой, и словно в ответ на этот рев, жалобный скрип корабля, он скулил словно побитый пес. Скрипело все, что вообще могло скрипеть. Казалось, вот-вот и он просто развалиться под бешенным напором громадных масс воды, которая обрушивалась на маленькую и наглую скорлупку с завидной периодичностью, грозя раздавить как муху. Моя соседка то бледнела то зеленела, она сидела на полу в обнимку с ведром, держась одной рукой за крепеж своего гамака, чтобы не летать по всей комнате. Она костерила на чем свет стоит всех подряд, начиная от ублюдка капитана, что решил плыть в такую погоду, заканчивая Всевидящим. Особенно смачные и едкие ругательства достались какому-то Антонию и всей его родне. Мне тоже перепало, но так, просто за компанию. На гребне одной из бесчисленных волн нас неплохо подбросило, и она не удержала свое ведро, естественно, все содержимое ее вонючего ведра опрокинулось назад, прямо на нее. И взрыв ругательств буквально расцвел радугой, освятив нашу коморку.

Наши мучения закончились когда рассвело, как услышала Полночь от экипажа, облазившая весь трюм вдоль и поперек, мы успели, проскочили по самому краю. И разбушевавшаяся стихия выпустила нас из своих объятий. Вышли мы не без потерь, смыло одного матроса, и еще один не удержался, упал на палубу, сломав себе позвоночник, он был жив, но уже обречен. Он сорвался, когда полезли срезать паруса, они грозили вырвать мачту, и теперь капитан был мрачнее тучи, что висели темной полосой позади нас на горизонте. Корабль выдержал, но теперь ему требовался хороший ремонт. А так же стала понятна спешка, из-за чего наш бравый южанин так рвется достичь пункта назначения. Любой торговец был в той или иной степени контрабандист, наш оказался чуть более контрабандист, чем торговец, у него под трюмом надёжно были спрятаны несколько упакованных бочонков с чернилами. И скорее всего сроки у него горели, именно поэтому он так рьяно рвался вперед, через шторм, несмотря на реальную угрозу пойти ко дну.