Шрифт:
Звуки оркестра, голоса артистов, яркие краски декораций, Валя, чуть откинувшаяся на спинку кресла, одной рукой сжимающая программу, а другой перебирающая крошечные бусы на шее, — всё слилось в этот вечер для Виктора в один волнующий поток впечатлений…
Из театра возвращались пешком. Хотя Валя жила далеко, ехать на трамвае она отказалась: ей хотелось пройтись. И это ещё больше обрадовало Виктора: значит, ей не было скучно с ним, она не стремилась расстаться с ним поскорее.
Хмурая по-осеннему ночь была тихой и дружески-безучастной к ним обоим. Шаги гулко отдавались на асфальтовой мостовой.
— Расскажите о себе, Виктор, — попросила Валя.
— О себе?
— Ну да, обо всём, ведь я вас так мало знаю…
Виктор знал, что такой разговор состоится, и готовился к нему, но не смог сразу начать его. Постепенно, однако, он нашёл тон и выложил без утайки душу, рассказал о своей, не такой уж богатой событиями жизни. Единственное, о чём он не говорил, — это о своём отношении к Вале.
Девушка слушала его молча и ни разу не улыбнулась, хотя Виктор, повествуя о жизни с Далецкими, шуткой старался сгладить самые острые углы. Когда он кончил. Валя тихо промолвила:
— Да, так бывает… Бывает, — повторила она и повернулась к Виктору: — А вы хороший, Витя…
Виктор вздрогнул: Валя впервые назвала его так.
— Скажу правду: вы мне не понравились сначала, — продолжала Валя. — Какой-то самоуверенный, хвастливый… Но это же всё напускное. Не надо больше так, Витя, — вдруг просительно сказала она. — И очень хорошо, что вы признались о пятой симфонии…
Виктор, понимая, что этого не надо делать, всё же задал Вале вопрос, который не мог не задать:
— Что у вас… с Сергеем?
Валя мотнула головой, как бы стараясь избавиться от назойливой мухи:
— Мы поссорились с ним… очень поссорились, и так нехорошо. Не знаю, может быть, насовсем. И не знаю тоже, кто виноват — я или он. Наверное, вместе… Но больше не будем об этом, ладно?..
Длинный путь оказался неожиданно коротким. И вот они остановились возле подъезда многоэтажного дома. Валя стояла молча, молчал и Виктор. Он глядел на неё, и Валя глядела на него. Виктор почувствовал, что молчание катастрофически затягивается, что оно уже само по себе о чём-то говорит. Они стремительно мчались вперёд, эти секунды молчания, и наступил вдруг момент, когда Виктор непроизвольно и едва заметно, может быть, на сантиметр, придвинулся к Вале, и Валя не отодвинулась, но в следующую же секунду Виктор понял, что мгновение пролетело мимо, и дрогнувшим голосом сказал:
— До свидания…
— Счастливо, — спокойно ответила Валя и прибавила: — До понедельника…
День радости
Нередко люди, сами сознавая нелепость примет и предрассудков, столкнувшись с ними, в глубине души не то, что верят в них, но испытывают какую-то неловкость. Вполне здравомыслящий человек всё же досадует, когда навстречу ему идёт женщина с пустыми вёдрами, и, стыдясь самого себя, цыкает на кошку, стремящуюся перебежать ему дорогу, — причём кошка обычно всё-таки успевает перебежать.
Человек поживший мог бы на месте Виктора с некоторым суеверным страхом отнестись к тому, что всё начало слишком просто и легко ему даваться. Но Виктор, которому не было ещё полных двадцати лет, не задумывался над такими проблемами. Наоборот, он быстро привык к этому и от каждого нового дня ждал большего, чем от предыдущего.
С этой точки зрения понедельник, числящийся наряду с пятницей тяжёлым днём, складывался для него очень удачно во всех отношениях. Прежде всего — дома…
О поступлении на работу в редакцию Виктор сообщил тёте Даше в субботу, когда истёк месячный срок его испытательного стажа. До этого он просто говорил, что пишет иногда заметки в газету.
В воскресенье к Николаю Касьяновичу собрались его бессменные гости, и Виктор по обычаю был приглашён тётей Дашей за стол. Но неписанная программа приёмов у Далецкого вдруг резко переменилась. Прежде всего Митрофанов, игнорируя Верочку, первым протянул рюмку к Виктору, и Верочка ничуть не была обижена этим. Обращение Митрофанова к Виктору взамен привычного «молодой человек» тоже стало новым:
— Виктор… простите, запамятовал, как по батюшке?
— Васильевич, — поспешно подсказал Николай Касьянович.
— Ваше здоровье… Виктор Васильевич!
Разговор за столом, хотя и остался старым по теме, но приобрёл ощутительный крен в одну сторону.
— Пора, наконец, одёрнуть этого Михайлова! Человек явно не на своём месте! — воскликнул Аркадий Леопольдович, доставая из кармана клетчатый платок и трубно сморкаясь, несмотря на нервное «Кашик!» жены.
— Продраить с песочком! — загремел Митрофанов. — У меня такие фактики насчёт бытового разложения…
— Осветить в печати… Действенная мера. Весьма! — подытожил Николай Касьянович.