И хотя в разыгранную только что интермедию был откровенно заложен бездарный сюжет, наше состояние тоже объяснимо: мы и не на такое клюем, если взыскательным взором обозреть кое-что из популярной драматургии театра и кино. А тут ни Дина, ни ее супруг, ни хозяйка квартиры и телевизора Зоя Ивановна не позволили себе даже намека на фальшь, играя свои роли с таким подкупающим проникновением в «правду жизни», что незабвенный Станиславский несомненно воскликнул бы: «Верю!»

На следующий день у меня был очередной сеанс у Дины, и я уже знал, что последний. Ровно в девятнадцать ноль-ноль вошел Гия, на сей раз умирая от желания смотреть не полуфинал, а финал бокса. Все повторилось как по нотам, были и шашлык, застрявший у него в зубах, и волнующаяся за судьбу телевизора Зоя Ивановна с поджатыми губами, и картинная апелляция Дины к зрителям, и заранее запрограммированное поражение заранее не очень огорченного Гии. А я впервые подумал о том, что, кажется, и мы обманываем Дину своим преувеличенным доверием, и она, не стесняясь, откровенно дурачит нас.

Впрочем, эта мысль мелькнула больше как предположение; во всяком случае, я не нашел в себе мужества сформулировать тогда окончательное суждение о Дине Джанелидзе. Да и сейчас не нахожу, все еще осторожничая, подбирая слова, взвешивая и размышляя. Потому что, во-первых, могу и ошибаться, а во-вторых, все же упрямо не исключаю того, что все эти интермедии и «игры» в сочетании с нашим страстным желанием избавиться от болезней способствуют созданию необходимого фона, на котором, возможно, и получается медицинский эффект. А чем, скажите на милость, можно объяснить безусловное воздействие на людей шаманов, этих прыгающих, скачущих и фиглярствующих (с точки зрения здравомыслящих) «колдунов»? Уже давно установлено, что они не только «колдовали», но лечили людей и вылечивали! Не замечать, что и Дина не пренебрегает зрителями, внешними эффектами, яркими спектаклями и прочими шаманскими приемами, нельзя, — так, может, и в ее действиях есть какой-то смысл?

Другое дело — дискомфорт, иногда испытываемый людьми, находящимися в ее обществе. Меня, например, Дина просто убивала наповал, шокируя: многое из того, что делалось ею или говорилось, казалось мне или неуместным, или слишком громким, обнаженным, откровенным, особенно в тех случаях, когда в процессе лечения Дина открывала нам некоторые бытовые подробности своей жизни.

Итальянское кино!

Жестикулируя двумя руками и при этом делая массаж сидящему на табуретке пациенту, Дина могла кричать кому-нибудь из своих прихлебаев, к числу которых я отношу ее менеджеров, охранителей, советчиков, просто «сопровождающих лиц» и бог знает кого еще: «Ты молока купила? Почему нет?! Я же просила купить молока! — Потом еще громче и уж совсем скандально, как на Тишинском рынке: — Я тебе пять рублей давала? Где молоко?! Нет молока — где деньги?!» Дело, конечно, житейское и понятное: дочь Дины, девочка пяти или шести лет, целый день находящаяся тут же, в квартире, среди множества незнакомых и нездоровых людей, сама себе предоставленная и неухоженная, потому что Дина самозабвенно отдавала себя больным, вызывала у нее время от времени острые приступы жалости, нежности и любви и одновременно с этим — резкость и злость по отношению к тем, кто мог бы, сутками бездельничая в составе ее свиты, хотя бы чуточку внимания уделять ребенку, — а каково было нам присутствовать при этой сцене? И каково тому несчастному, который сидел в этот момент на табуретке посередине комнаты, с великим трудом пробившись к Дине, для которого каждое движение ее руки было «считанным», на вес золота? Нет, как хотите, я этого не понимаю.

Вот почему, сам находясь «на ковре» или в ожидании вызова на него, я часто ловил себя на мысли: бежать! Немедленно, сию секунду! Как я могу, культурный и грамотный человек, часами просиживать здесь, на что-то рассчитывая, надеясь, уповая? Стыд и срам! Позор на мою голову! Вон отсюда, долой! Карету мне, карету!

И только ноги, не слушая головы, не уносили мое больное тело из этой комнаты, и я не смел им запрещать это делать.

Но вот, представьте, вечером, уже дома, я готовлюсь ко сну, снимаю майку, и жена вдруг панически восклицает: «Что это у тебя? Ты посмотри!» Гляжу в зеркало: на моей груди отчетливо виден отпечаток всех пяти пальцев Дины — почти настоящий ожог, как минимум второй степени, с волдырями!

Ну ладно: без волдырей. И не второй степени. И, судя по всему, не ожог. Я не зря предупреждал вас, что очень уж хочется иногда рассказывать об экстрасенсах с преувеличением, раскрашивая надеждой и собственную жизнь, и жизнь слушателей. Истина, если ее восстанавливать в чистом виде, выглядит так: на моей груди были отчетливо видны отпечатки пяти Дининых ногтей, которыми она впилась в мою кожу, в эпидермис, когда я позволил себе чуть затянуть паузу, отвечая на вопрос, горячо мне от ее ладоней или не горячо. Впилась ногтями — и стало, чего уж там говорить, «теплее». Однако ногти у Дины были, по-видимому, слегка инфицированы, не вполне стерильны, потому и появилось на груди покраснение, создающее вид «отпечатка».

И тем не менее я только сейчас мирюсь с этой «истиной», уж лучше бы она была иной! Как бы всем нам желалось, чтобы огромный ожоговый волдырь величиной с Динину ладонь надолго запечатлелся на моей груди как доказательство того, что Дина действительно что-то может, и тогда бы и у вас, и у меня не иссякала надежда на исцеление!

Я выдержал три сеанса из назначенных мне семи. Я твердо решил больше не приходить, но откровенно сказать Дине об этом не посмел, малодушно наврав что-то про редакционное задание и срочную командировку. Во время последнего визита она, как нарочно, швырнула меня, словно в турецкой бане, из холодно в горячо и обратно.

Помню, сначала на табуретку села перед нею молодая женщина, которую Дина, как всегда мягко, спросила: «Что с вами?» Женщина ответила что-то шепотом, одними губами, покраснев. Дина выслушала, подумала и сказала так, что все мы, конечно, услышали: «А выделения есть?» Бедняжка залилась бордовым цветом и снова что-то пошептала, на что Дина философически заметила: «Не надо было жить, дорогая. Когда последний раз жила? Сегодня утром?»

Полный конец! Ну, подумал я, с меня хватит!

И, как на грех, вслед за несчастной Дина «взяла» меня. Когда же все осталось позади, и мы прощались, и я лепетал что-то про командировку, жена, которая куда с большим, чем я, скепсисом относилась к экстрасенсам, вдруг спросила: «Дина, если вам не трудно, проверьте, пожалуйста, у него простату!» Почему простату? Что ей взбрендило говорить о моей простате?! Позже мы, конечно, нашли причину этой нелепой просьбы. Один знакомый писатель попал к Джанелидзе именно из-за аденомы простаты, надеясь избежать грозящей операции, и много раз на неделе звонил мне домой по телефону, бесконечно варьируя одно и то же: как чувствовала себя его больная простата до диагностики, потом после нее, потом до сеанса лечения и во время, короче говоря — простата, простата, простата. Жене и село в голову, а так как она знала, что мы у Дины последний раз, то хоть и не верила в нее, а все же решила: пусть проверит простату, жалко, что ли?

Я обомлел, потому что никак не мог вспомнить: тот писатель снимал штаны или не снимал, когда Дина его лечила? А если она и мне предложит сейчас оголиться посередине комнаты — что делать? Так ведь оголюсь! Деваться-то некуда, «однова живем», как говорил мой приятель, отдавая себя в руки молоденькой медсестры, которая готовила ему клистир.

Но обошлось.

Сразу уйти у нас с женой почему-то не получилось, мы замешкались, а потом уж и поздно было: на табуретку посадили молодого мужчину лет тридцати. Сам он не двигался. У него было серое, землистого цвета лицо, он был худ и немощен. Взгляд отрешенный. Несчастного, как я узнал, крали из больницы его товарищи, чтобы возить к Дине тайком от врачей, поставивших на нем крест: облитерирующий эндартериит с гангреной конечностей и образованием трофических язв.