И под эту музыку, в этом дыму, Ирэна подняла руки, так что полы одеяния упали красивыми складками, и что-то зашептала громким и страшным шёпотом. Воздух передо мною заколебался и стал странно-подвижен, как над костром или факелом. И что-то стало сквозить и казаться мне через этот воздух. Или нет, не через воздух, — а через пространство, потому что подвижным стало время и пространство: всё зыбилось, и мне показалось, что я тоже становлюсь прозрачным и зыбким, как воздух.

…Доколе, Господи, забудеши мя до конца? Доколе положу советы в душе моей, болезни в сердце моем день и нощь? Доколе вознесется враг мой на мя? Призри, услыши мя, Господи, Боже мой, просвети очи мои, да не когда умру в смерть, да не когда речет враг мой: укрепихся на него…

…Сквозь туманную зыбь вдруг увидел я очертания реки — это была не Коломенка, а древняя Коломна, полноводная и глубокая, и по берегу её, ближе к церкви, шли люди в белых рубахах, со светлыми, выбеленными солнцем льняными волосами, загорелые, и тянули за собой невод. Только церкви не было — иначе как я увидел бы реку? Пахло травой, рекою, глиной и дымом из очага, и слышалась отдалённая песня, но слов было не разобрать:

…Одержаша мя болезни смертныя и потоцы беззакония смятоша мя, болезни адовы обыдоша мя, предвариши мя сети смертныя. И внегда скорбети ми, призвах Господа, и к Богу моему воззвах, услыша от храма святаго Своего глас мой, и вопль мой пред Ним внидет во уши Его. И подвижеся, и трепетна бысть земля, и основания гор смятошася и подвигошася, яко прогневася на ня Бог. Взыде дым гневом Его, и огнь от лица его воспламенится, углие возгореся от Него. И приклони небеса, и сниде, и мрак под ногама Его. И взыде на Херувимы, и лете, лете на крилу ветреню. И положи тму закров Свой, окрест Его селение Его, темна вода во облацех воздушных. От облистания пред Ним облацы проидоша, град и углие огненное. И возгреме с Небесе Господь и Вышний даде глас Свой. Низпосла стрелы и разгна я и молнии умножи и смяте я. И явишася источницы воднии, и открышася основания вселенныя от запрещения Твоего, Господи, от дохновения духа гнева Твоего…

Что там светится, что проблескивает? Это как будто серебро? Это серебряные кольца и перстни, гривны, причудливые чеканные подвески, это слитки и монеты с коломенским знаком. Едет серебряный князь с соколом на царскую охоту. Играет Зверь Коломенский!

Ночь.

Гулкая тьма.

Эйрена шепчет заклинания, и Виола перестала играть и тоже поднялась и руками своими обратилась во мрак. И вокруг её ладоней шла зыбь, шло движение, еле видный водоворот, и воздух то густел, то разрежался и медленно двигался прозрачными слоями.

Ночь!

Гулкая тьма!

Спящее Городище развернулось, точно книга, и повсюду, то здесь, то там, стали проблескивать из-под земли огоньки кладов. Бродили по лугу белые тени, водили хороводы, прыгали через костры и плескались в реке. Летняя, тайная, страшная Иванова ночь:

Ночь чёрная с эбенового трона

простёрла жезл над дремлющей Вселенной.

Безмолвье полное! И мрак глубокий!

Дохнул с запада холодный воздух, точно посланный дыханием Луны, зашептали травы, вздохнули леса — и незримый, невидимый никем, вышел из рощи арийский, в белом льняном хитоне, Аполлон-Купало, а в колчане его в такт шагам позвякивали чёрные стрелы чумы.

Чума!

О жуткий шёпот!

О горящая, бьющая божественная кровь еврейской Псалтири; чёрные буквы, кровавые пятна церковнославянской киновари!

Я обомлел. Теперь я знаю, что это значит. Это было отсутствие сознания — ни сон, ни явь, в котором меня несло, точно волною, и одновременно — я стоял на месте, будто окаменелый.

И тут во мне взорвалось что-то, как тогда, в чёрный день моего безумного покушения на Елену, когда Гермес вошёл в мою жизнь, овеянный мистическим, прозрачно-чёрным плащом.

…Боже, Боже мой, вонми ми, вскую оставил мя еси? Далече от спасения моего словеса грехопадений моих. Боже мой, воззову во дни, и не услышиши, и в нощи, и не в безумие мое…

…Да, что-то взорвалось, и волны света ослепили меня. Свет лился сверху, сквозь своды: сводов не было, стояли только стены, одетые в леса; строили церковь. Глыбы известняка сверкали под лучами, точно снежные комья.

Движения мастеров были как музыка, в них был определённый ритм и особая торжественность. А из алтаря, из иконостаса отстроенного храма, глядели глаза икон, глухие жгучие краски с едва оструганных священных досок; воздух был пропитан ладаном и запахом свечей.

И я всё никак не мог понять, — каким образом совмещается строительство храма и служба в нём, намоленная, настоянная на веках и ладане?

Пробираясь одурманенным умом через псалтирь Фомы, через заклинания Виолы с Эйреной, через густой благовонный воздух, я силился понять — что это за служба идёт в храме. И, наконец, догадался, что служба эта — погребальная; на улице — ледяная зима, реки застыли, позёмка заметает кровь и трупы и пепел сожжённой Коломны. А хоронят — князя Романа, и уложенный в деревянную колоду-лодью, одетый в кольчугу, труп его укрыт алым княжеским плащом с тёмными пятнами крови и пробоинами от копий. Седой-седой священник склонялся к нему, и кадил, и пел, и чёрный пономарь читал, надрывая сердце.

…Обаче суетни сынове человечестии, лживе сынове человечестии в мерилех еже неправдовати, тии от суеты вкупе…

Да! Сыны человеческие — только суета, сыны мужей — ложь, если положить их на весы, все они вместе легче пустоты!

— Ну?! Спрашивай, спрашивай, где сокровище! — закричала Виола, забыв о своих предупреждениях. — Я уже больше не могу!

— Я его не вижу! — завопил я в ответ, холодея от ужаса.

— У-у-у! — страшно завыла Ирэна, и точно волны от брошенного камня, заколебалось пространство; она как будто вытянулась, поднялась, кажется, до самого потолка, и черты лица её жутко изменились. Страшной силы поле приподнимало меня, молниями задевая волосы; возникало ощущение, что между подошвами и полом — расстояние сантиметра в три.