С такого расстояния поместье выглядело покинутым. Но Спитамен знал, что это не так. Некоторое время он наблюдал за ним из укрытия. Вот промелькнула чья-то тень (может быть птицы?), на вершине одной из башенок. В другой раз в одном из окон на верхних этажах как будто возникло и так же быстро исчезло чьё-то лицо. Прислуга? Или кто-то из домочадцев? Мать? Отец?

Внезапно ворота распахнулись. Впереди бежал один из стражников — в его задачу входило тянуть тяжёлые створки с обратной стороны — ворота получалось открыть быстрее. Так могли прислуживать только номарху и только тогда, когда тот очень спешил.

И в самом деле почти в ту же секунду, не дожидаясь, пока ворота распахнуться до конца, из них вырвалась повозка, запряжённая сразу полудюжиной скакунов. Такая могла передвигаться очень быстро. За этой повозкой поспевала другая, попроще, а завершала шествие небольшая крытая двуколка — в такой ездила отцовская охрана. Все три повозки были крытыми, кроме того окна в них оказались тщательно занавешены. Именно поэтому, когда повозки одна за другой пронеслись рядом, обдав Спитамена поднятой на дороге пылью, он не смог рассмотреть ничего, кроме мелькнувшего на дверях герба номарха. Зато увидел сквозь распахнутые ворота нечто иное.

В тот миг, когда последняя повозка покидала территорию поместья, Спитамен заметил крохотную фигурку, стоящую посреди двора. Он мгновенно узнал её. Всего лишь на короткий миг, прежде чем в воздух поднялись клубы пыли, от которых не спасали ни утрамбованная земля, ни деревья, прежде чем закрылись ворота — он увидел мать. Женщина стояла, опустив руки вдоль тела и смотрела вслед удаляющимся повозкам… как будто с грустью.

Ворота стали закрываться. Стражник толкал их, налегая всем весом. И как раз перед тем, как закрывшиеся створки окончательно скрыли от Спитамена двор поместья, он успел заметить, как мать подняла руки к лицу, как будто сдерживая рвущиеся наружу рыдания.

Вереница из повозок давно исчезла за поворотом, а ворота захлопнулись, словно одновременно затворились двери двух миров — прошлого и будущего.

Или же — только прошлого? Спитамен не заметил, как рука вновь скользнула в карман, ощупывая, поглаживая шар. На краткий миг ему показалось, будто необычный предмет откликается — теплом и едва ощутимым биением, как если бы был живым сердцем. Как может нечто являться одновременно механическим и живым?

Некоторое время он шёл вдоль деревьев, вслед за умчавшимися повозками, возвращаясь на прежнюю дорогу. А затем, оставив поместье далеко за спиной, не оглядываясь побрёл вдоль главной дороги, ведущей прочь от Завораша, от поместья номарха, от матери, которая наверняка так и осталась стоять во дворе и главное — от собственного прошлого. К будущему, которое вот-вот, казалось, готово было вновь отворить свои двери.

Крошеный человечек казался неопасным. Просто ещё один бедняк, идущий в Завораш за своей порцией счастья. Хотя этот, похоже, выглядел куда более целеустремлённым, чем другие.

И всё же ни это, ни скорое окончание смены не прибавляло Баккаку настроения. Только недавно командир гарнизона угрожал ему всевозможными карами за то, что пропустил крытую повозку, за пассажиром которой охотились все: солдаты принципала, солдаты номарха и даже тайная служба.

Откуда он мог знать? Баккак готов был прокричать это начальнику гарнизона в лицо, но какой в этом был толк? Уже за одну попытку оправдаться он заработал лишнее дежурство на этих самых воротах, так что оставаться на посту придётся ещё и в конце недели. И все же кое-какой способ развлечься у него был.

В то время как смешной человечек в лохмотьях входил в ворота, Баккак остался один. Его напарник отлучился в караулку, и судя по всему, решил провести там немного больше времени, чем было положено. Уснул он там, что ли?

Когда оборванец только миновал ворота, Баккак окликнул его, однако маленький человечек продолжал шагать как ни в чём ни бывало. Это озадачило стражника. Может, перед ним бы глухой? Или один из тех умалишённых, что живут под открытым небом и питаются отбросами? Большинство из них настолько выжили из ума, что потеряли способность понимать человеческую речь.

Человечек продолжал идти, и Баккак окликнул его вновь. Никакой реакции.

Обычно стражи носили немного оружия: небольшой нож на поясе и длинное копье, которое можно было использовать против сидящего верхом всадника. На тот раз Баккак не стал раздумывать, и развернув копье тупым концом, ткнул им в крохотного человечка.

До этого он всего несколько раз применял это оружие против человека, но хорошо помнил, как именно оно входит в плоть. Обычно неохотно, ведь любая плоть будет противиться, даже если использовать копье по назначению… Если ударить обратным, тупым концом, то сопротивление будет гораздо сильнее.

Сейчас же копье вошло в тело крохотного человечка слишком легко. У Баккака возникло ощущение, будто он ткнул копьём в центр змеиного клубка или в сырую землю, полную шевелящихся, слизких червей. Словно под лохмотьями у странного человека была не плоть, как у всех людей, а нечто другое…

В какой-то момент стражу подумалось, что он хочет увидеть, то, что у нищего под лохмотьями.

Тупой конец копья выскользнул из трепещущего месива под одеждой. Баккак обратил внимание на то, что дерево было влажным и словно бы изъеденным червями, как если бы провело в сырости не один десяток лет. И в этот момент в голову стражу пришла ещё одна безумная мысль: что, если под лохмотьями у чужака находится нечто вроде дыры, открывающей проход в иные места, и может быть — иные времена? Скажем, на десятки, сотни лет назад. Как будто конец копья оказался где-то на годы и даже на столетия, в то время как в этом мире едва миновало несколько ударов сердца…