Темная листва громко зашуршала, и Флоки тотчас схватился за висящий на поясе кинжал. Вздрогнув, фея без промедления подобрала меч убитого нага, направив острие в сторону высоких кустов. И без того медленно текущее время вдруг вовсе остановилось, не отсчитываясь ни секундами, ни ударами сердца. Негласно, но единовременно они решили бороться до самого конца. Быть верными своим идеалам до самой неизбежной смерти…

Скользнувшая в деревьях тень замерла, а после медленно и осторожно выплыла из мрака на голубоватый тусклый свет. Меч выпал из обессилевшей руки Лагерты, и та с нескрываемым удивлением уставилась на взволнованную дриаду, тотчас подошедшую ближе. Не убирая кинжала, Флоки настороженно следил за всеми действиями девы, не позволяя себе расслабиться ни на минуту.

— Нет, — сказал он хрипло, когда дриада собиралась сделать еще один шаг, и та покорно замерла на месте, испуганно озираясь.

— Сидели, попрятавшись, — вдруг произнесла Лагерта, с силой закусывая губу, — а теперь вдруг решили выйти? Слишком поздно для помощи…

— Прости нас, фея, — с блестящими от слез глазами произнесла дриада, — мы привыкли прятаться. Боимся наигов. Нас так мало осталось…Боимся смерти.

— Зачем теперь вышла?

— Узнав правду, трудно стоять в стороне. Ежели день воздаяния скоро придет, то все племя наше выжившее в бой вступит, глотая страх. Я прибыла за вами. Прибыла провести вас в Каменный Замок.

— С чего бы нам идти с тобой? — недоверчиво произнес Флоки, и дриада, будто бы вспомнив о чем-то, поспешно принялась хлопать руками по потрепанной одежде, пока не нашла в одном из карманов сложенную записку. Не без страха протянув её нагу, девушка тут же отдернула руку, едва послание оказалось у адресата.

Отложив кинжал, Флоки дрожащими пальцами развернул бумагу, увидев на желтоватой, местами порванной поверхности знакомый почерк старого друга.

«Иди с дриадой. Мы в замке. Йоргаф в порядке. Сиггрид без сознания».

Накрыв Горгону пледом, Лагерта нежным, почти материнским жестом коснулась пальцами впалой бледной щеки. С тех пор, как все они оказались на утесе, фея не отходила от постели Госпожи, будто бы позабыв о собственном горе. Помогая вечерами менять повязку на пустых глазницах, она тихо плакала, а после, успокаиваясь, напевала колыбельную, как если бы Сиггрид могла её услышать и заснуть спокойным, а не болезненным сном.

Как и фея, Флоки редко выходил из зала. Потеряв сестру — единственного члена семьи, которого он безвозмездно любил, — принц боялся потерять и ту, ради которой они с Сильвией решились действовать. Царствующая в замке скорбь раздражала Авеля, но дракон, будучи почтительным к чужим чувствам, ни разу не выказал своего недовольства, гостеприимно делясь и едой, и кровом, и даже такой с трудом добытой драгоценностью, как бинты. Великаны и циклопы стояли у границы леса, не собираясь более пропускать никого к замку, а дриады внимательно следили за лагерем, со страхом ожидая того дня, когда действие заклинания призрака спадет. Не устраивая собраний и не совещаясь, все единогласно и безмолвно готовились к настоящей войне, довольствуясь впервые за несколько сотен лет позабытым чувством предвкушения. Подобная уверенность казалась странной — Горгона так и не открыла глаз, чтобы доказать свою силу, — однако, все жители Каменного Замка уже называли её ключом и знамением, обещанным пророчествами. Это волнение передалось и Авелю, что раз за разом обходил пустые полуразрушенные комнаты дворца, пытаясь обнаружить то, ради чего сюда вернулась Горгона. Война претила его планам, но слова призрака он слышал каждый раз, как сомнения кусали сердце. Словно бы интуитивно он давно был готов к этому дню.

Отдохнув, Рэнгволд принялся тренировать минотавров, тогда как Йоргаф устраивал спарринги с драконами. Заклинание подмены могло рухнуть в любую секунду — в этом случае наги непременно поспешат обыскать Замок, и задачей всех рас, живущих на утесе, было не дать ни одному змею проникнуть внутрь. Попытавшись вылечить Сиггрид своей магией, Флоки потерпел неудачу и нашел себя полезным в обучении других существ высокоуровневой магией, тогда как за самой Горгоной продолжали ухаживать молчаливые наяды и заботливая Лагерта.

Приглаживая волосы Сиггрид, фея продолжала разговаривать с Госпожой, не без удовольствия подмечая результаты непрекращающейся регенерации. Колыбельная Лагерты стала со временем не просто ожидаемой песней, а настоящим ритуалом, только послушав который все отправлялись спать. Собираясь в зале, монстры с удовольствием внимали мелодичному голосу, и, ворочаясь во сне, нередко пролетали перед входом в царство грез уже знакомые строки старой песни:

Проникающие сквозь высокие витражи лучи оставляли на мраморном полу разноцветные блики, в чертогах которых плясали золотые пылинки. В огромном зале пахло пионами, но сколько бы я ни вертела головой, взгляд натыкался лишь на пустые вазы с увядшими почерневшими растениями. Поднявшись с обитой алым бархатом софы, я пошла к широкой лестнице, вздрагивая от собственных шагов — слишком громких, раздражительно звучных для заполненного одиночеством зала.

Дрожащие пальцы касаются гладкой ткани платья, чтобы приподнять подол. Испачканные чем-то красным туфли медленно перешагивают слишком мелкие ступени, оставляя позади четкие, тотчас засыхающие следы. Кажется, словно эти следы — видимые глазу, покорные обонянию — привлекают незримое, но интуитивно ожидаемое существо, жаждущее чужого сладострастного отчаяния. Я оборачиваюсь с каждым шагом, но позади лишь пустота — пугающая, глубокая, затягивающая. Хочется вернуться, спуститься к разноцветным бликам, играющим на полу, но что-то шепчет, уговаривает идти дальше, вперед, твердит о том, что пути назад нет.