– Значит, идёте сейчас к отцу Вольдемару на профилактическую беседу и за лошадью.

– Что ли на ночь глядя в лес? Матушка-барыня, пощади.

– Почему на ночь? Завтра с утра.

– Так непогода завтра.

– Тогда послезавтра, - пожала я плечами.

Вроде в сараюшке ещё были какие-то не сгоревшие в нашей прожорливой печи остатки деревяшек, если прямо срочно понадобится – их и сожжем.

Мужики не стали дальше спорить, поклонились оба, шапки надели да пошли.

– А сама-то когда к отцу нашему духовному пойдёшь? – усмехнулась Ульяна.

– Да уж завтра, наверное, - вздохнула я.

Сегодня уже не было никаких сил никуда идти и ни с кем разговаривать. Поесть бы да и спать.

Но мы ещё занесли в зал всё, что сушили на улице – разложили, расправили, пусть хоть так. А вообще можно сделать сушку на втором этаже – помыть там, натянуть верёвки какие-нибудь, да и пусть. Пока не зима – будет сохнуть, а потом – мёрзнуть. В детстве и зимой вывешивали постиранное бельё на улицу, заносили потом всё задубевшее, и оно досыхало уже дома. Разберёмся, короче.

Расходились домой по сумеркам, договорились встретиться наутро. Ещё нужно придумать, как запирать дом. Может, у них тут и не принято, но если тащат всё, что плохо лежит, то замки необходимы. Об этом можно и у Пелагеи спросить. Эх, как дома-то было легко – зашёл в сеть, выбрал, что надо, заказал – и либо привезут, либо сам съездишь и заберёшь. А тут и заказать некому, и забрать не у кого. А если и заказать – то привезут где-нибудь через полгода какие-нибудь удалые местные купцы.

Вспомнила, называется, про местных и удалых. У Пелагеи дома на лавках сидели оба удалых – и Гаврила, и Пахом. Вымытые до скрипа, одетые в чистое, бороды расчёсаны, рисовая водка, огурчики, всё, как полагается.

– Ты чего наших людей переманиваешь? – попёр на меня быком Пахом вместо «здравствуйте».

– Не поняла, - я притормозила немного, но только немного.

– Кто дозволил забрать парней от матери? – сощурился младший Ворон.

– Почему забрать?

– А чего они на твоём дворе который день, - и смотрит так нехорошо, с прищуром.

Впрочем, смотреть нехорошо я тоже умею, жизнь научила.

– Пелагея так решила. А ты чего, пожалел? Да и парни, как мне думается, не твои крепостные.

И это он ещё не знает, что на Меланью я тоже нацелилась.

– Мы их сюда привезли, нам ими и командовать, ясно? И вообще, раз у тебя там дом, туда и ступай. Нечего у нас тут есть-пить и лавки пролёживать.

– Придёт время – ни дня не задержусь, - кивнула я. – Не ты меня в дом позвал, не тебе и прогонять.

– Так мы и с матерью поговорим тоже, - усмехнулся Гаврила.

Он сидел молча, смотрел и слушал, а тут решил прийти на помощь брату. Но я не стала ничего ему отвечать, пожала плечами да пошла себе. Слышала, как Пелагея кормила сыновей ужином и не отзывалась на их требования и подначки. Молчала – да и всё, а им и нормально, что сами с собой разговаривают. Накормила да спать отправила, они и пошли.

– Женевьева, Марьюшка, идите есть.

Нас не нужно было звать дважды.

– А Трезонка наша где?
– спросила я, не обнаружив знакомой всклокоченной головы.

– Не знаю, - покачала головой Пелагея. – После обеда подалась куда-то, не вернулась ещё.

– Может, ищет себе жильё? – усмехнулась я.

То есть, мне бы этого хотелось. Но я понимала, что это было бы слишком хорошо.

– Хоть бы уже нашла, - прошептала Марья. – Надоела она, сил нет уже на неё смотреть.

Я бы тоже не отказалась отселить её куда-нибудь. Вдруг прокатит?

Мы поели, пили чай – с Пелагеей, Меланьей и мальчишками. Пересказывали сегодняшнее – стычку с самогонщиками и потом беседу с отцом Вольдемаром.

– Значит, Дормидонт всё-таки, - хмыкнула Пелагея. – Ну да, домик у него мал, а детей четверо, старшему только десять лет сравнялось. И Лукерья его баба скандальная да сварливая, он по любому поводу из дома утекает.

Если дом невелик, а детей четверо, и все ещё маленькие, кто хочешь станет сварливым да скандальным, совсем неудивительно.

– А с Севостьяном они давно друзья, и ещё Севостьян с Прасковьей у Дормидонта с Лукерьей крёстные старших детей. Ну, повинились, и ладно, эти не пакостные, исподтишка гадить не станут. А ещё и отец Вольдемар их прижучит, мало не покажется. И ты тоже сходи к нему, побеседуй. Он поможет. Подскажет, кого о чём спросить-попросить, он лучше всех знает, у кого что есть, у кого самим недостаёт, а у кого в избытке.

Я думала, что к священнику пойду поутру, а пока всё было так хорошо – тихо, спокойно, можно допивать чай и ковырять ложечкой в мисочке брусники в меду. И тут мы услышали какие-то крики с улицы. Сначала невнятные, а потом очень даже разборчивые – кто-то во всю глотку орал «Пожар!».