Застыл бы в замешательстве мудрец.

То с цветником сравнишь ее весенним,

Что восхищает розовым цветеньем:

Фиалки - кудри, тополь - стан высокий,

Глаза - нарциссы и тюльпаны - щеки;

То скажешь ты: созрел плодовый сад,

Где драгоценные плоды висят,

Где кудри словно гроздья винограда,

Гранаты-груди - радость и отрада;

То скажешь: это - царская казна,

В которой роскошь мира собрана.

Ланиты - бархат, локоны - алоэ,

Подобно шелку тело молодое.

Стан - серебро, рубиновые губы,

Сотворены из дивных перлов зубы.

То скажешь: перед нами - райский сад,

Что создал бог для неземных услад.

Уста - как мед, стан - легче тростника,

А щеки - смесь вина и молока.

Пред ней не мог не изумиться разум,

Мир на нее взирал смятенным глазом.

Ланиты были цветником весенним,

Глаза - для мирозданья потрясеньем.

Ее лицо сияло, как денница, -

Что с прелестью ее могло сравниться?

Ее лицо - как Рума небеса,

Подобна негру каждая коса.

Луне подобен образ светлоликий,

А кудри - абиссинскому владыке.

Две спутанных ее косы - как тучи,

А серьги - как Венеры блеск летучий.

Все десять пальцев - из слоновой кости,

На пальцах ногти - как орешков горсти.

Казалось, золото ее волос

Как смесь воды и пламени лилось.

Она была луной, царицей гурий,

Нет, куполом, блистающим в лазури!

Глава онагра и глаза газели, -

Вкруг той луны созвездия блестели!

И кудри и уста сравним с дождем:

В тех - амбру, в этих - сахар обретем.

Ты скажешь: красота ее лица

Сотворена, чтоб истерзать сердца.

Нет, красота ее - как небосвод,

В котором свет бессмертия живет!

Кормилица, не чая в ней души,

Красавицу лелеяла в тиши.

Воспитывался и Рамин в Хузане

Наставницей, исполненной стараний.

В одном саду росли Вис и Рамин,

Как златоцвет и сладостный жасмин.

Единым садом их сердца пленились, -

Так жизни двух детей соединились.

Промчалось десять лет, как мальчугана

Сюда перевезли из Хорасана, -

Кому бы предсказать пришло на ум,

Что небеса готовят этим двум,

Что время совершит, какие сети

Раскинет, чтобы в них попались дети?

Они еще не родились на свет, -

Еще на землю не упал их цвет, -

Судьба на них взглянула острым взглядом

И в книге жизни записала рядом.

Судьбу, сколь ни была б она постылой,

Не одолеть ни хитростью, ни силой.

Кто нашу книгу до конца прочтет,

Тот времени поймет круговорот.

Их упрекать нельзя ни в чем: дорогу

Кто преградит и кто укажет богу?

Когда подобная кумиру Вис

Затмила стройным станом кипарис,

А руки - хрусталем сверкнули горным,

А косы - сделались арканом черным,

А кудри - мягкой сенью над цветком, -

О ней заговорили все кругом.

Кормилица, являя благочестье,

О ней послала матери известье,

Родительницу стала упрекать:

"Я вижу, ты - не любящая мать.

В своей душе ты дочь не возлюбила,

Ты о ее кормилице забыла.

Мне отдала, как только родила,

А что ты с нею мне передала?

Она полна причуд, она живет,

Как соколенок, пущенный в полет.

Вдруг залетит высоко, - что тогда?

Другого бы не выбрала гнезда!

Я не жалела благовоний, масел,

Атласа, чтобы дочь твою украсил,

Парчи, шелков, - кусков отборных, цельных,

Аптечных снадобий и москательных,

Но бархат ли, чудесный ли атлас, -

Ничто не радует ее сейчас.

Лишь на одежды стоит ей взглянуть,

Она придумывает что-нибудь:

Вот это, желтое, - для потаскухи!

Вот это, белое, - под стать старухе!

Пусть плакальщицы щеголяют в синем!

Двухцветное - к лицу писцам, рабыням!