— Мне папа всё это сам рассказал потом, — торопливо говорила Наташка.

На своего отца она старалась даже не взглядывать. Но Сашка-то не упускал его из виду — и видел, как лицо бывшего директора приобретает оттенок грязно-серый, как у старого асфальта.

— Но как же — двадцать восемь человек? — напомнил ей Сашка. — И куда делась Дарья Степановна?

И тут вдруг его осенило — он даже по лбу себя хлопнул. На оба вопроса был один и тот же ответ! А Наташка, глянув на него, только кивнула коротко:

— Вижу, ты уже сам всё понял. Дарья Степановна заняла мое место — после того, как папа сделал её безликой. Должно быть, он и в неё выстрелил из ван Винкля, а потом — пустил в ход капсулу Берестова. Ну, а потом он переодел Дарью Степановну в мою одежду. Телосложением мы мало отличались. А, главное — он же сам и опознал в ней потом свою дочь. Меня, то есть.

— А что же твоя мама?!

— Её он тоже сумел убедить, что это я — просто без лица. Только вот — мама после этого выгнала его из дому. Винила его в том, что произошло — как видно, догадывалась о чем-то таком. Только доказательств у неё не было.

— А ты? Ты же ведь могла бы уличить своего отца во всем!

Наташка опустила глаза и молчала целую минуту, прежде чем ответила:

— Если бы я всё рассказала, все подумали бы: я была с ним заодно.

— Это он тебе такую мысль внушил?

— Это мне еще Дарья Степановна объяснила — тогда, пять лет назад. Как раз перед тем, как я попыталась сбежать. Сказала, что папа надежно спрячет меня, но все должны будут думать, что я пропала без вести. Я даже маме не смогу позвонить. Иначе — меня обвинят в пособничестве отцу.

Сашка ощутил такую жгучую ненависть, что ему будто раскаленные иглы вонзились в оба виска. В правом виске боль была намного сильнее: там зарастал след от недавней трепанации. Левый висок болел меньше: пять лет прошло, как Зуев вонзил в него инъектор пресловутой капсулы. Причем ту, первую трепанацию директор зоопарка произвел так неумело, что нанятые Надей доктора даже не стали использовать для деэкстракции старое, полузаросшее отверстие в Сашкином черепе.

— Так значит, — сказал Сашка, изо всех сил сдерживая себя, чтобы не врезать Зуеву в челюсть своим новым здоровенным кулачищем, — твоя мама считает, что ты давно умерла — безликой?

— Считает, да. — Наташка вяло пожала плечами. — Возможно, еще она считает, что у папы продолжается связь с Дарьей Степановной — из-за чего он и не может уехать из страны. Ей в голову не приходит, что он не уезжает из-за меня.

— Да будьте прокляты вы обе — и ты, и Дашка! — Петр Иванович даже воздел вверх руки, сжатые в кулаки — такая его охватила праведная ярость. — Из-за вас вся моя жизнь пошла под откос! На что мне нужны все эти деньги, если я уже пять лет сижу здесь, как заключенный, с дочкой, от которой одну только ненависть и вижу? Дашка придумала всё это — а расплачиваюсь теперь я!..

— Да нет, — сказала Наташка. — Ты расплачиваться еще даже не начал. — И она повернулась к своему бывшему однокласснику: — Как ты думаешь, для чего я вернула тебя?

И Сашка ни секунды не колебался с ответом. Это-то он как раз понял сразу — как только бывшая одноклассница вручила ему дробовик.

— Ты хочешь, чтобы я убил твоего отца. Сама, должно быть, ты этого сделать не смогла. — И он передернул затвор «Льва Толстого» — его руки лучше него самого знали, что нужно делать.

Январь 2087 года

Москва

1

Макс понимал, что имел в виду Сашка, говоря: руки его знали об оружии больше, чем он сам. Все, кто проходил трансмутацию, в той или иной мере ассимилировали фрагменты личности своих доноров. Макс тоже это ощутил — когда вместе с мозговым экстрактом восемнадцатилетнего Ивара Озолса, несостоявшегося жениха Настасьи Рябовой, принял в себя и какую-то часть его характера. Стал чуть более порывистым, чуть менее склонным к рефлексии. Так что — и насчет Сашки удивляться ничему не приходилось.

Тот человек — Сергей Сергеевич Седов, чью принудительную экстракцию произвели в специализированной клинике на востоке Москвы в начале октября 2086 года — был отнюдь не примерный гражданин. Иначе он в эту клинику и не попал бы. И те полицейские, в которых Седов стрелял — он убил их как раз из «Льва Толстого». Убил, когда они пытались задержать его и отобрать у него добычу, стоимость которой превышала сумму их годовых окладов за сто лет: капсулы с мозговым экстрактом. Причем ценность этого экстракта теперь возрастала многократно — когда технология реградации давала шанс при помощи него возвращать к жизни безликих. Тех, кто еще не покинул этот мир из-за горя, беспросветного отчаяния и ужаса, что обрушивались на них после так называемой экстракции. После отсроченного убийства — если уж называть вещи своими именами.