Эми получила последнее письмо неделю назад. Перечитала его уже десятки раз, но не знала, что написать в ответ.

Опустив на колени газету, она сидела на диване в учительской и думала о том, что Б. прав. Между длиннонитными и коротконитными разверзлась пропасть, которую удалось преодолеть лишь немногим вроде Нины и Моры.

Эми впервые задумалась о том, что, ответив на первое письмо весной, совершила ошибку. Тогда она знала или по крайней мере подозревала, что у адресата короткая нить. А теперь их обмен мнениями стал более личным, более откровенным. Как Эми могла быть уверена, что высказывается верно? Или, не дай бог, пишет что-то не то?

Она в который раз перечитывала письмо, и вдруг ее осенило. Она все это делала.

Все, о чем написал Б.

Строила догадки о коротконитных. Ходила вокруг них на цыпочках. Размышляла, не слишком ли многое вкладывает она в эту дружбу по переписке, не слишком ли все усложнилось. Опасалась, что из-за этих нитей коротконитные были более хрупкими, уязвимыми, другими.

Письмо лежало в ее сумочке и все еще ожидало ответа, когда Эми встретилась с Ниной на прогулке в Вест-Виллидж, до их отъезда с Морой в путешествие.

Сестры прогуливались по парку Вашингтон-сквер, который в этот теплый вечер заполонили скейтбордисты и любители выгуливать собак, семьи и влюбленные, а также к ним присоединились как минимум два наркодилера в противоположных углах парка — их были рады видеть и длиннонитные, желающие что-нибудь отпраздновать, и коротконитные, ищущие спасения.

Эми и Нина прошли под массивной мраморной аркой у входа в парк, где кто-то написал краской из баллончика-распылителя: «Что, если бы у ВАС была короткая нить?»

Обычно Эми наслаждалась разными «что, если» — с этого начинались все ее мечты. Но на этот единственный вопрос она не могла ответить, как и не могла открыть свою коробку с нитью. Неважно, предскажет ли ей нить пятьдесят или девяносто лет жизни, она не хотела мириться с неким числом. Эми находила прибежище в фантазиях, в размышлениях о будущем. Точное число лет разрушило бы все. Прижало бы ее к земле. Ей было необходимо прожить жизнь, не зная о длине своей нити, как будто ее нить была бесконечной. Только так, и никак иначе.

И ей было трудно понять, как столько людей — Нина, Мора, ее друг по переписке — могли жить по-другому.

— Иногда я думаю обо всем, с чем вам с Морой приходится сталкиваться, — сказала Эми, — и не понимаю, как вы справляетесь.

Нина на мгновение задумалась.

— Наверное, я просто стараюсь помнить, что, как бы тяжело мне ни было, Море намного тяжелее. Вот почему я и решила устроить это путешествие.

— Ну, может быть, я не такая сильная, как вы, — вздохнула Эми.

— Потому что не открыла свою коробку?

— Нет, не только… — Эми подумала о письме, на которое так и не ответила. — Я вроде как обмениваюсь письмами с неизвестным коротконитным, и чем дальше, тем труднее мне становится писать, когда я знаю, что он переживает нечто настолько ужасное.

Нина растерянно взглянула на сестру.

— Кто «он»?

— Ну, дело в том, — нерешительно сказала Эми, — что на самом деле я не знаю. Мы не сообщили друг другу имен.

— Как это началось? Когда?

— Это началось в школе, — сказала Эми. Слишком странная история, чтобы объяснять подробно. — Еще весной. И я думала, что летом это пройдет, но каждую неделю, когда я заходила в свой класс проверить, как там дела, приходило новое письмо.

— Ты знаешь, сколько времени осталось этому человеку?

— Около четырнадцати лет, я думаю.

— И сколько ему сейчас лет?

— Этого я не знаю. Скорее всего, он примерно наш ровесник. Упоминал о подруге, которой исполнилось тридцать. Ну и, строго говоря, меня нельзя назвать длиннонитным, поскольку я не смотрела на свою нить, — сказала Эми, — но я все равно чувствую себя виноватой. И очень ему сочувствую.

Они прошли мимо пары, обнявшейся на скамейке, и Нина обратила внимание, как встревожилась Эми.

— Ты бы стала встречаться с коротконитным? — неожиданно спросила Нина.

— Да, конечно, я бы пошла с ним на свидание, — ответила Эми, хотя она ни с кем не встречалась с тех времен, когда нити еще не появились.

Склонность Эми к мечтам привела к досадной привычке уже на втором или третьем свидании воображать свадьбу, и в то же время самые незначительные недостатки мужчины она невероятно преувеличивала. Парень, оборвавший ее в разговоре, в ее воображении прерывал ее клятвы у алтаря, а мужчина, которому казалось неловким находиться рядом с матерями, кормящими грудью на публике, отказывался заботиться о своем вымышленном ребенке.