Шла неторопко, месила богатыми сапогами снежную крупку, по сторонам не смотрела: все опостылело вокруг, неоткуда было радости родиться. И так уж более года, аккурат с того дня, когда поняла – Нежата не вернется за ней, не заберет в дом.

Влада вышла из веси, миновала перелесок, хотела уж к дому пойти, но остановилась, и отпустила горькую обиду, что точила уже очень давно:

– За что же, Лада-матушка? Отчего так наказываешь? Отчего милостью своей обошла-обделила? Разве виновата я перед тобой? Чем прогневила? За всю жизнь мою только и подарено три дня счастья, а теперь-то как? Во мраке живь свою губить? Люблю я его, Пресветлая, люблю, как в первый день любила. Почему отняла его у меня? – слез не уронила, взгляд горячечный обратила к небу, будто ждала знака или посыла какого от Прави. – Зачем мне его золото, когда самого рядом нет? Ужель забыл? Забыл… Я все ему отдала, и еще отдам, если спросит. И дар свой оскудевший, и молодость свою, а надо будет, так и живь! Всю до последней капельки! Ведь не просит, а стало быть, не нужна я ему. Забыл… И как не забыть, если прожил со мной три денёчка?

Замолчала, голову опустила, а потом и вовсе упала в талый снег:

– Сам не едет, меня к себе не зовет! Лада-матушка, освободи от горя тяжкого, дай дышать! Или верни его мне, или меня избавь от любви. Милости прошу, Пресветлая, жить не могу, не хочу!

Не ответила Пресветлая, не сжалилась над ведуньей. Окатила дождем – мелким, ледяным – сгустила тучи, затемнила небо.

Влада поднялась тяжело и пошла к дому. Уже в тепле скинула набухший от дождя охабень и уселась на лавку. Долго смотрела в малое оконце, бездумно покачивалась взад-вперед. А уж время спустя, когда сумерки пали, припомнила Добромилу, слова ее, сказанные перед смертью и дар последний, сердечный.

Вздохнула тяжело ведунья и пошла к сундуку. Долго перекладывала с места на место богатые наряды, ни разу не надеванные, подаренные мужем и привозимые торговыми людьми с обозами. А потом вытянула Светоч, завернутый в кус беленого льна.

– Бабушка, голубушка, как ты там? Тепло ли тебе? – прижимала кругляш серебристый к груди. – Все помню, чему учила, в чем наставляла. И наказ твой последний помню. Поеду в Новоград к Божетеху-волхву, а там будь, как будет. Найду Нежату, так и разумею, нужна я ему, нет ли. Жить в темени и неведении сил нет.

Не успела договорить, как дверь в хоромину распахнулась, словно от ветра, да и захлопнулась. Влада, утратившая дар наполовину, и та почуяла, что Добромила покинула ее насовсем, дух ее унялся, услыхав слова внучкины, а стало быть, сказала Влада верно и разумела правильно – ехать надо.

– Благо тебе, бабушка, – прошептала ведуничка тихонько. – Чуть просохнет, так и тронусь с места.

Уверилась твёрдо, с тем и уснула сладко, да так, как не спала уж очень давно. Утром, умывшись, поутричав, сметала долгие косы, надела шитый охабень и пошла к Радиму Лутому. Ступила на богатое подворье, да удивилась, когда сам хозяин вышел к ней, будто знал, что придёт:

– Здрава будь, Влада. Давно уж жду, почитай с самой зимы, – сказал тихо, прищурился. – Раньше-то часто заходила, а теперь что? Мужа позабыла, вестей не ждешь?

– Всегда жду, дядька Радим, только ты ведь не рассказываешь ничего, – Влада и сама сторожко смотрела на богатого Лутого, все думала, с чего речи такие. – То отговариваешься, то руками разводишь. Прошлой осенью помнишь ли? Сам и обсказал, что Нежата тебе ни друг, ни родня, чтоб знать, как живет и где обретается.

Радим двинулся к девушке, навис над ней, плечи расправил:

– Верно, ни друг, ни родня. А ты кто есть? Жена оставленная. Другая уж давно бы за мужем пошла, хоть пешая, хоть как. А ты все возле бабки обреталась, оставить не желала болезную, – вроде грозил.

Влада не убоялась, чуя за собой правду: голову подняла высоко, брови изогнула гордо:

– Твое ли дело, Лутой? В чужой род не суйся, в свой заглядывай. – Почуяла отголосок Прави и даром потянулась к Радиму. Почитай все силы слила, что копила уж два года, с той ночи, когда девичества лишилась, расходуя только лишь на болезную Добромилу, поддерживая в ней живь до самого конца.

Радим замер, затрясся, а потом и попятился от ведуньи:

– Щур меня…

– Говори, что знаешь о муже моем? – держалась твёрдо, но уж знала, что после такого долго еще сил не будет – копить и копить.

– Не ведаю, Влада, не ведаю, – зашептал мужик. – Велесом клянусь! Слыхал, что в Новограде он опричь брата-князя, а боле ничего…

– А меня зачем ждал? Отвечай! – держалась из последних сил, давила на Лутого.

– Так ить Добромила померла, чего ж тебе тут сидеть? В Новоград пойдешь, не инако. Так и упреждаю, чтоб напрасно себя не мучила. Чай, две зимы миновало, как нет Скора с тобой, забыл, поди, – Радим белый стал, едва стоял.

– Помнит меня, подарки шлет. Ты почто напраслину наводишь? – Владка взялась защищать любого, но сил уж не осталось. – Услыхала тебя, дядька Радим. Иди в дом, испей горячего.

И пошла с подворья – ровно, гордо – в глазах муть, ноги трясутся. Дар все силы забрал подчистую.

Не помнила, как добралась до хором своих и упала на лавку, лежала, будто птаха подраненная: руки в стороны, как крылья разметала. Провздыхалась уж ввечеру, глянула в окно на небо серое и низкое, а потом как почуяла, что дожди будут идти долгонько. Едва не заплакала, кляня свою невезучесть! И сколь еще ждать сухоты, чтоб дойти до Новограда?