Добромила ничего не ответила, голову опустила, будто приняла долю, да и пошла. И как отказать единственной внучке?

У речушки народцу полным-полно собралось: смотреть на обряд родовитого и ведуньи, ой, как любопытно! Перешептывались, переглядывались, но слова супротив никто не молвил. Да и как, если Скор глядел грозно, будто упреждал: «Моя доля, моя невеста». Влада все смотрела на жениха, сияла улыбкой такой редкой для нее, а с того еще более драгоценной. Нежата отвечал горячим взглядом и посулом любовным. Да и солнце полуденное осенило их, кинуло сноп лучей теплых на непокрытые головы.

Радим Лутой взялся обряд творить: повел Владу с Нежатой в речушку светлую, обмотал руки холстинкой, крикнул трижды: «Сва!». Люди обрадовались, прокричали в ответ. А бабка Добромила, хоть и в печали, в слезах, а все ж, приняла зятя, тоже хвалу шептала и Сварогу, и молодым.

Для Владки не было доселе дня счастливее. А и как иначе? Место своё сыскала опричь любого, стезю выбрала – дара себя лишить и знахарствовать своим умишком. Да и доля выпала отрадная: родовитый в дом брал, не худой какой. С того и сияла девка красой невиданной, будто богами дареной и стократ украшенной любовью.

Примечала ведунья, как глядят на нее завистливо девки-одногодки, как сердечно радуется Беляна-подруженька, но более всего гордилась Нежатой: высокий, крепкий, а стало быть, детки будут сильными.

Стол в дому Радима ломился от яств: не поскупился Скор на угощение. Влада сидела тихонько рядом с женихом и все норовила взять его за руку. Робела, ждала, когда посмотрит на нее, взглядом согреет. Он и глянул! Владку будто огнем опалило: в глазах его серых и пламень любовный, и нежность небывалая для сурового воя и родовитого мужа.

– Пожалей, не смотри ты так. Сколь еще ночи-то дожидаться, – прошептал горячо, опалил жарким дыханием шею.

А Влада глаз не отвела, любовью своей гордилась, лелеяла ее, словно самое дорогое и ждала счастья обычного бабьего, которым одарить может только любый муж.

В сумерках встали гости от свадебного стола, отвели молодых в горенку и оставили одних. Влада едва на ногах стояла: тревожилась неизвестного, боялась мужу не угодить. Но Нежата не дал тревоге взрасти еще больше, прижал жену молодую к крепкой груди и прошептал тихо:

– За мной ничего не бойся, пташка моя. Любить буду до конца дней, холить стану, нежить, – гладил по волосам, успокаивал. – Много от тебя не прошу, Влада. Ты люби меня вот так, как сейчас любишь, за то все тебе прощу и под ноги кину все, что пожелаешь. Слышишь ли?

Влада слезы светлой не сдержала, потянулась обнять и поцеловать. Муж ответил жарко, а уж после и не до слов, не до утешений. Да и как иначе? Чай, поцелуи и ласки горячие и навовсе ума лишили. От большой любви и пламя большое. Сгорают в нем, но и родят многократно. Любовь тем и мила богам, что дает поросль новую, род крепит, да и людей светлыми делает.

Глава 4

Два года спустя

– Беляна, раздумай еще. Раздумай стократ, прежде чем за него идти, – Влада оправляла на подруге новое очелье, подаренное ко дню обряда. – Не ведаю уже, но знаю как-то, что не к добру. Зван не тот парень, пойми.

Увещевала подружку, вспоминала, как когда-то ее, глупую, удерживала от свадьбы добрая бабка. Влада едва слезу не уронила, укоряя себя за дурость, за то, что не послушалась мудрой Добромилы. А теперь и виноватить некого, кроме себя самой. Да и у бабушки прощения не испросишь: умерла зимой прошедшей. Болела долго, да так, что с лавки сойти не могла, а отошла тихо во сне – светло и с улыбкой на устах.

– Плевала я! К добру, не к добру… Нет сил моих с мачехой жить… – Беляна злых слез не сдержала. – Думаешь, по сердцу иду? Лишь бы свёл из постылого дома!

– Белянушка, зачем? Иди ко мне жить. Домина-то большая для меня одной. Проживем нето, не оголодаем, – Владка кинулась обнимать подругу, но та увернулась.

– Вон как. Ты, значит, бабой ходишь, а мне век в девках сидеть? И что с того, что муж твой уж два года глаз не кажет? Откупается-то знатно! Чай, князев брат! И золота тебе, и рухляди. Пойду за Званко, пойду! Не уговоришь!

И что ответить? Влада лицом посуровела, утерла слезы рукавом и перекинула косы22 на спину. Выпрямилась гордо и пошла к сундуку, что стоял в углу большой горницы. Откинула крышку тяжелую, вынула оберег старый:

– Надень на себя. Пригодится, – повесила малый Знич23 на шею Беляны, оправила косу её рыжую, а спустя время и повела подругу на берег реки, тот самый, где два года тому сама вошла в воду и связала себя с Нежатой Скором узами светлыми, свадебными.

Обряд вели старики Загорянские, мляво топая сапогами по талому снегу. Гостей маловато: что у Беляны, что у Звана роды худые. Стол свадебный был скуден по ранней весне, да и пиво кислило. Унылый праздник добавил Владе горя сердечного и толкнул ведунью вон из дома Беляны.