— Хорошо. Только случилось всё не по моей воле. Но тебе понравится.

Клавдия кивнула, поднялась и обернулась к городу. Вдали, на краю площади, мерцал еле различимый огонёк масляного фонаря.

— Возможно, стоит начать с книг, — проговорила она. — Жюли — моя компаньонка — всегда была очень любопытна. Иногда даже бесстрашна. Когда на площади Сен-Жак жгли запрещённые книги, она выхватила одну прямо из огня. Рассуди: никто не будет печатать бессмыслицу, ну а если и сделает это из честолюбия, то никто не будет запрещать, тем более изымать и жечь все тиражи, так что расчёт Жюли был верным. О, сколько мы узнали из того труда и подобных… Их главной мыслью было жёсткое разделение на рабов и господ без всяких компромиссов. Они призывали не освобождать, а ограничивать ещё сильнее, лишить высшее общество всякой ответственности за обращение с теми, кто ему служит. Простолюдины веками выполняли приказы, покорялись чужой воле, а значит, необходимо предоставить им возможность как можно меньше рассуждать. И тогда, наконец, все познают истинную свободу от условностей. Однажды мне понадобился кусочек такой свободы.

***

Как и предполагалось, конюх крепко спал, лёжа в сене, так что его не пришлось искать долго. Клавдия имела возможность понаблюдать за ним с минуту прежде, чем исполнить задуманное.

Тот существовал совершенно бесстыдным образом: вот на нём рубашка из мягкой пеньки, под рубашкой — рёбра, да и сразу сердце. Разве не приглашало это выцарапать из него всё, что потребуется, разве не для того он лишён был панциря из камзола и манер, чтобы принадлежать? Он владел лишь узлом пожитков, тем немногим, что на нём надето да початой бутылкой. Избыток воли просто поставил бы такого ничтожного человека в тупик.

Клавдия наклонилась над его шеей и сквозь сивушное марево почувствовала горячий запах солнца, зарумянившего кожу. Она и сама бы с радостью подставила весенним лучам своё лицо, но его до того момента касался только лунный свет, напитывая фарфоровой белизной. Существо, лежавшее перед ней, могло и не такое. Если он уснёт в кабаке за липким столом, он ничуть не уронит достоинства, коего никогда и не имел; никто не станет обсуждать подобное в салонах, его репутация не пострадает. И за такую привилегию он обязан был платить.

Прядь рыжих волос упала конюху на щёку, тот открыл глаза и поспешил вскочить на ноги, уходя от взгляда Клавдии, как с линии выстрела. Присутствие хозяйской дочери в такой странной близости лишило его дара речи.

— Где ты спишь? — спросила она. — Веди туда.

— Клянусь, я не крал ничего! — оправдывался конюх по дороге к своему логову, находившемуся в конце ряда денников.

Он весь сгорбился от страха, шёл медленно и оглядывался, пытаясь понять, что происходит. Клавдия переступила порог тёмной узкой комнатки, подобрав подол, чтобы солома не цеплялась за рюши, и тщательно осмотрелась. Доски стен растрескались, но через мелкие щели даже свет проникал с трудом, не говоря уже о случайном взгляде.

— Сними рубашку.

Конюх поджал свои тонкие губы, затравленным зверем посмотрел на графиню.

— Мадам, в чём я виноват? Чем я вас огорчил?

— Решил, что я буду тебя сечь? Заманчиво. Но в другой раз.

В закутке помещалась старая узкая кровать. Простынь потемнела посредине, где он лежал. Её ни разу не меняли. Клавдия пообещала себе довести честолюбие до полного бесстыдства, тогда она просто стянет эту пропитанную грязью ткань, скомкает и с наслаждением зароется в ней носом, а конюх будет молча наблюдать за этим столько, сколько ей будет угодно. Должно быть, он свешивал свои длинные ноги, когда пытался уснуть на такой короткой койке. Клавдия сбросила на пол подушку, уселась и кивнула слуге, чтобы он устроился рядом.

— Встань на колени.

Когда графиня стала неумело расстёгивать его штаны, он остолбенел и из смуглого его лицо сделалось серым.

— Мадам!

— Опустись ниже.

Обе её щиколотки оказались на плечах у конюха.

— Но… меня же повесят за такое! Я понимаю… Я всё понимаю… но я почти женат, а вы…

— Никто тебя не повесит, но только если будешь слушаться. Потому что никто не узнает. Просто делай, что говорят. Ну? Чего замер? Я ведь не умею.

Конюх тёмным пятном тонул в пышном облаке небесно-голубого платья.

— Я не могу, это неправильно. Вам будет больно, да и если узнает кто…

— Не твоя забота, начинай. Я не должна опоздать на мессу!

Деваться было некуда. Молодость и внезапное пробуждение подвели молодого человека, кровь устремилась к чреслам, и даже страх смерти был не властен над телом, жившим по своему закону. Прощаясь в душе с белым светом, он подчинился, причитая:

— Умоляю, мадам, я не знаю, в чём я виноват, но не губите меня. Вы закричите — и я покойник. Да мне даже до тюрьмы дожить не дадут! Боже, у вас кровь… Я мертвец.

— Ты все приказы так лениво выполняешь, приправляя их болтовнёй? — скривилась Клавдия. — Тогда тебя и вправду есть резон высечь.

Когда всё было кончено, конюх забился в угол. На спине у него рдело позорное клеймо из восьми царапин. Он даже не натянул штаны повыше, просто сполз на грязную солому и уткнулся лицом в свою рубашку, найденную на полу. О том, что его жизнь разрушена, Клавдия и не думала. Расположившись на его кровати и чувствуя, как на бёдрах засыхает кровь и флегма, она сыто улыбалась.