— Что я скажу Фелику? — рыдала Пана. — Что я скажу Клифу?

Я тоже заплакала, стоя у двери, и потому почти прослушала слова вошедшей в комнату Ли-ры. Меня привлекли радостные восклицания Паны.

— Конечно! Я сделаю все, что хочешь, все, что захочешь, Ли-ра! Только спаси моего сына! Только спаси его!

— Мне не нужны твои обещания, Пана-мнри, — сказала та. — Твой сын должен мне пообещать.

— Онел-ада, ты не могла бы…

— Пусть она останется, — попросила Пана. — Я не справлюсь без нее. Пожалуйста, Ли-ра.

Тут позади меня хлопнула дверь, и я едва успела шмыгнуть к стене, как в дом с ведрами, полными воды, вошел муж Ли-ры.

Я не слышала, что она попросила у Терна. Я не слышала, о чем они говорили с Паной и мамой дальше, потому что знала — если попадусь, мало мне не покажется. Мама не била меня, но наказывала — заставляла полдня колоть во дворе дрова или возиться со шкурами, или шить. Однажды, когда я, не сказав ей, ушла с Терном на рыбалку на два дня, она очень разозлилась. Как назло, работы по дому после моего возвращения не нашлось, так что пришлось ей искать для меня задание самой. Мама не растерялась: смешала в тарелке овес и горох и заставила меня разделить их пополам.

— Это был тот самый день? — спросила я, и Ли-ра вздохнула.

— Терн не помнил об этом обещании вплоть до дня, когда сказал матери и отцу, что женится на тебе, — сказала она задумчиво. — Он бредил и готов был пообещать тогда, что угодно.

Она положила свою руку на мою, и я не отняла ее. Я знала, что услышу что-то нехорошее, и я знала, что должна это услышать до того, как вернусь обратно в воспоминания.

— И ты попросила… — сказала я, глядя ей в глаза.

— И я попросила его не приближаться к девушке, которую он любит, ближе, чем на расстояние вытянутой руки.

Воспоминание пришло ко мне уже по пути наверх, из темноты последнего круга, в котором Терн говорил своей матери, что хочет разорвать помолвку с Аркой и жениться на мне.

Я видела, как потемнело при этих словах лицо его отца, как схватилась за грудь и с громким «ох» осела на пол его разом побледневшая мать. Я сжала руки в кулаки, понимая отчаянно и с совершенной ясностью, что совершаю огромную ошибку. Мы оба одновременно бросились к Пане, но Клиф отшвырнул нас прочь с такой легкостью, словно мы все еще были детьми.

— Вон! — заорал он. — Выйдите вон, оба!

Он подхватил на руки свою бесчувственную жену и, с тревогой заглядывая ей в лицо, поспешил уложить ее на кровать. Я и Терн не знали, что делать. Он попытался снова.

— Отец…

Но Клиф обернулся к нему с такой яростью на лице, что я отшатнулась.

— Если с ней что-то случится… я прокляну вас обоих! — прорычал он.

Терн побелел, но промолчал. Его глаза не отрывались от лица матери, я же дрожала как осиновый лист, не в силах даже связно мыслить после таких слов. Ни я, ни Терн не сможем жить дальше, если Клиф не даст своего благословения. Пойти против воли отца — это одно, но родительское проклятье — это совсем другое. Я знала людей, которых выгнали из деревни за нарушение родительской воли, но еще я знала Клифа и знала Пану, и любила их так же, как они любили меня. Только потому я согласилась скрепя сердце пойти на этот шаг. Я была почти уверена в том, что Клиф поймет нас. Я была готова к ярости и негодованию, я знала, что он может топать ногами и орать как резаный — о да, я знала это очень хорошо, ибо не раз попадала под его горячую руку — но я никогда не думала о том, что услышу в свой адрес слова проклятья.

Я уже была готова сдаться. Я отступила на шаг, готовая развернуться и уйти, но тут железная рука Терна ухватила меня за запястье и заставила остановиться.

Веки Паны затрепетали, и мы разом испустили облегченный вздох. Она открыла глаза, потемневшие от душевной боли и посмотрела на сына.

— Терн.

— Да, мама, — сказал он, не двигаясь с места.

— Терн, ты не должен этого делать.

Она перевела взгляд на меня, и я не увидела в нем ненависти или злости. Нет. В нем была покорность судьбе. В нем была печаль. В нем была обреченность, и это все ударило меня сильнее, чем яростное «я вас прокляну» Клифа, сказанное сквозь скрежет сжатых до боли зубов.

— Одн-на, милая. Ты должна отказаться от этого решения.

Я заморгала, пытаясь не заплакать, хотя слезы уже стояли в глазах. Я не могу. Я не могу, во имя великого Инфи, я не могу!

— В чем дело, мама? — спросил Терн. — Я люблю ее. Мы оба можем умереть уже через несколько дней. Я хочу быть с ней до конца, что бы ни случилось.

Клиф нетерпеливым жестом прервал его, но выгнать нас, к счастью, больше не пытался. Заложив руки за спину, он повернулся к жене.

— Я дал слово отцу Арки. Пять звездокругов я считал себя и своего сына честным человеком, а на шестой, за считанные дни до свадьбы он решает, что может отринуть понятие чести, верности слову и отцовской любви и делать так, как хочет он.

Терн вспыхнул. Я увидела, как заходили ходуном желваки на его челюсти, когда он, явно сдерживаясь, спокойно заговорил.

— Я не прошу простить меня, отец. Ты можешь наказать меня. Пусть отец Арки меня накажет за то, что я так тебя подвел. Это моя судьба и моя вина.

— Дело не в судьбе, — сказала Пана, приподнимаясь на локтях. С помощью мужа она уселась на постели, все еще бледная и вспотевшая. — Сын, ты не можешь жениться на Одн-не. Ты должен жениться на Арке, так и должно быть.