Шрифт:
И, увидев, как Арден просветлел лицом, спохватилась:
— А твой наставник согласен, что это достаточно… «смещает горизонты»?
Но Арден только фыркнул:
— Я могу не пересказывать в подробностях.
И подмигнул.
Наконец, злосчастный оберег от проклятий был закончен. Вышел он кривоватый, и потери силы на одной из граней были гораздо выше допустимого, — но я решила, что мастер Кеппмар сочтёт результат удовлетворительным.
— Погуляем завтра вечером? — предложил Арден, когда мы шагали к остановке. Как-то естественно получилось, что он держал меня за руку. — Можем заранее выбрать заведение побезопаснее!
— Извини, — я смутилась, — завтра никак, у меня уже планы. Может, вечером на неделе? Или ты опять будешь прогуливать?
— Ну, если на меня больше ничего не упадёт…
И мы засмеялись.
Взрыватель, покушение — подумать только, какие глупости. Даже в детективах пишут, что в первую очередь важен мотив. А тут такие сложности, и ради чего — повышенной тревожности у одной там слушательницы вечерних курсов?
Бедный мастер Роден, должно быть, безудержно икает от всего того, в чём я его мысленно обвинила! Такие артефакты наверняка применяют в полиции, а это — экспериментальная разработка. Клиент, наверное, не сам её сделал, а привёз сертифицировать, но тут понадобился второй образец, и он решил восстановить уже взорванный…
К тому же, в стекле явно был красный перец, а Арден говорил только про чёрный…
Совпадения. Просто совпадения, которые бывают в обычной жизни. Не такие уж и маловероятные, если подумать.
Вдалеке показался трамвай, — он катился через снег, цветной и рогатый. А мы стояли на улице, переплетая пальцы, и это было очень холодно и очень приятно.
— Арден! Ты ведь не стал бы мне врать, правда?
Он улыбнулся.
— Конечно, — он взъерошил мне волосы ладонью: покровительственный и какой-то нежный жест. — Конечно же, я не стал бы тебе врать.
Трамвай, подняв облако мелкого снега, остановился. Мы коротко поцеловались, я вскочила на ступеньки, и вагончик со звоном тронулся. Поправила шапку, накрутила прядь на палец, — и долго смотрела, как фигура Ардена скрывается за поворотом.
Конечно же, он мне врал.
xi
Был ещё только ноябрь, а на улице — зима, и запах осенней простуды совсем смыт морозной свежестью.
Снег лежал обманчиво-воздушный, хрустальный, и по нему плясали, красуясь, солнечные лучи. Молочный дым паровоза превращался во влажную изморозь, оседая на первых вагонах белёсой вуалью; мягкое свечение заснеженных фонарей такое открыточное, словно вот она, Долгая Ночь, уже на пороге.
Казалось, вот сейчас, ещё минутка, — и железнодорожный вокзал утонет в густых ультрамариновых сумерках, небо загорится тысячами цветных огней, и с запада на восток побегут вереницей воздушные призраки-звери.
Пока же звери не бегали; пока же перрон шумел и гомонил группой подростков из училища, и среди них возвышался, как печальный рыцарь, красноглазый пожилой двоедушник.
Нам с Трис повезло, и группа оказалась в другом вагоне.
Лунные никогда не спят, но проводят едва ли не треть суток на тонком плане; колдуны каждое новолуние обращаются к Роду; а двоедушники — двоедушники иногда выбираются погулять, потому что без этого зверь болеет и чахнет.
Первое время после побега я клялась себе: больше никогда, никогда-никогда, ни за что я не стану превращаться. Увы, даже в навеянном артефактом сне зверь оставался зверем, и понадобилось всего-то одиннадцать недель, чтобы он начал буянить и прорываться наружу, ни о чём меня не спрашивая. Тогда я ненавидела его, ненавидела превращения, и каждую вынужденную прогулку отбывала с такой тоской, словно гуляла не по лесу, а по каменному квадрату тюремного двора накануне расстрела.
Потом, уже в Огице, постепенно смирилась. А когда Трис разошлась со своим беркутом, мы стали выезжать с ней вместе, и это даже стало почти приятным.
Сегодня, правда, Трис была неразговорчива: поездка в Кланы каждый раз надолго портила ей настроение.
— Ну что, — спросила она с мрачной решимостью, когда поезд, загудев, тронулся, — ты понюхала?
— Нет, — признала я. — Как-то… не складывается.
— Ну и зря. Сними эту свою пакость и понюхай. Мозги на место встанут. Ну, или наоборот.
В Огице многие двоедушники носили простые амулеты, подавляющие запахи: без этого не так-то просто соблюдать местную новую мораль, запрещающую лишние контакты. Трис знала, что мой артефакт сложнее, но не знала, насколько, — потому что иначе даже такая нигилистка, как Трис, пожалуй, перестала бы со мной здороваться.
— Не хочу я его нюхать!
— Что, не знаешь, что расстроит тебя больше?
— Ну тебя.
Трис откинулась на сидении. За окном мелькала тёмная рябь реки. Течение здесь было быстрым, а русло — глубоким; в самые суровые зимы Змеица всё-таки замерзала, и тогда по реке ходили туда-сюда забавные шумные пароходики с металлическими носами, со скрежетом вспарывающими ледяной панцирь.
— Конрад всё такой же мерзкий, — сказала Трис, когда мимо пронеслась стелла с названием города. — Просто невыносимый. Хочешь глянуть?