Это горшок. Обычный, для цветов. Упавший сверху. Раскололся, половинки глубоко впечатались в снег, запорошили его чёрной землёй. И само растение имелось, сломанное, замершеее, безвозвратно погибшее.

Голову наверх поднял, отсчитал окна — так и есть, Ольгино прямо по курсу. Кухня. И снег с откоса сметен. И как это было? Ольга приехала вечером, а она точно приехала, мой же водитель отвёз. Потом рассердилась на что-то, открыла окно, выбросила вниз горшок с несчастным цветком, а потом уехала? Как-то… странно.

Бросился к подъезду, влетел наверх, забыв про лифт, перешагивая через три ступени. Снова вошёл в комнату. Осторожно, чтобы ничего не испортить и не наследить, скоро будут специалисты работать. Наклонился, осматривая поверхности — на всех них ровный, непотревоженный слой пыли. Вещи в порядке. А вот диванчик, на котором судя по всему спала Дашка. На нем неопрятно скомкана подушка, кто-то сидел здесь, судя по всему долго. Рядом на журнальном столике пыль потревожена. Книга лежит, открытая на сорок шестой странице. Ольга сначала села, читала, а потом внезапно пошла и выбросила цветок? Видимо ей очень не понравился сюжетный ход.

На кухне так же. На столешницах пыль ровным слоем. Зато стол и подоконник тщательно вытерты. Ольга весьма избирательна в уборке. Я достал телефон. Набрал номер детектива.

— Ярослав, — спросил я, когда он взял трубку. — Почему мы два года задавались вопросом, куда делась Ольга, и ни разу не задумались над тем, откуда она взялась?

Утро было привычно холодным. В окошко задувает ветер, иногда встаю, смотрю на улицу. Снег чистый нетронутый, только на подоконнике мои следы. Стена какого сарайчика. Рябина, яркие, красно — оранжевые ягоды под снежными шапками. Красиво.

А я жду и снова думаю о том, что не приду. И Даша окончательно решит, что не нужна мне. Что я предала её. Снова. И тоска глухая, безнадежность, такая, что хоть с разбегу о стенку головой. Но я терплю. Голова мне ещё пригодится. Желательно — целая. Я буду той самой лягушкой, которая смогла взбить масло в кувшин и не сдохла. Она смогла и я смогу.

Машина подъехала тогда, когда солнце уже стояло, светило в полную силу так, что глазам больно. Лучи искрили о снежные грани так радостно, словно все перепутали, словно весна настала.

— Глупости, — сказала я себе. — Эта зима будет длиться вечно.

На кровати рядом со мной осколок стекла. Самый большой и острый. Один конец я обмотала тряпкой для своей безопасности, другого оружия у меня нет и не будет.

Встала за старым советским шкафом. Прижалась спиной к холодной стене.

— У тебя одна попытка только, — говорю я. — Не облажайся. Всё получится.

Сказать легко. Сделать чертовски сложно. Вспомнились вдруг месяцы беременности, когда я по сути даже человеком не была. Просто бесправное нечто, которое ощущало постоянный, всепоглощающий ужас. Слышу его шаги, и с каждым дышать все труднее. Кажется я проваливаюсь в прошлое, кажется все не по настоящему. Касаюсь истерично живота, но под толщей пуховика он плоский. Иначе быть не может, сознание играет со мной дурные шутки.

Ноги просто примерзают к полу. Прилипают, прирастают. Накатывает паника — я не смогу сделать решающего шага, а дверь уже открывается.

У меня не получится. Говорю себе раз. Два… Бросаюсь вперёд не дождавшись три. Успеваю увидеть тёмную ткань куртки, мужскую руку с длинными пальцами и аккуратными округлыми ногтями. Заросший щетиной подбородок. Бить надо в горло. Просто наотмашь.

Почти получилось. Почти. Помешала его куртка — слишком скользкая ткань. Стекло прорезало её и послушно вошло в тело, но катастрофически поздно, слишком низко — на уровне плеча.

— Я убью тебя! — ревёт муж.

Отбрасывает меня в сторону одним лишь ударом. Грузно падаю на пол — голове все же досталось. Кусок стекла разбился в моих руках, один осколок вонзился в мою ладонь. Мой муж рыча сбрасывает куртку, и я вижу капли крови стекающие с его руки. Слишком мало крови, слишком, он не погибнет. Стоит, смотрит на руку. Потом рывком отдирает кусок занавески, забинтовывает рану, наклоняется ко мне. Я лежу. Голова кружится, второй удар за сутки, у меня просто нет сил встать сейчас. Ни моральных, ни физических. Я просто смотрю на него. На лицо, которое когда-то родным казалось. В ореховые глаза, которые казались такими добрыми. Смешная. Это теперь знаю, что не говорят глаза ни о чем. Лгут. Просто орган зрения.

— Ну, вот зачем ты, Оля? — казалось удивился он, окончательно успокоившись. — Я же по хорошему. А то, что вчера тебя ударил, так знал, что будешь упрямиться. Это для твоего блага, глупышка.

— Просто отпусти, — прошу я, зная, что бессмысленно.

Качает головой, с улыбкой меня рассматривая. Моя ладонь пульсирует болью, а крови вытекло даже больше, чем у него, вот же невезучесть.

— Я всегда хотел, как лучше, — продолжает он. — Пригрел тебя. Да ты у меня только жрать по человечески начала. Тряпки нормальные таскать. В самолёт первый раз села. Что я не так сделал, скажи?