Он тяжело болен. А вы можете узнать, какие лекарства ему нужны и где их можно достать.

Понимаете, мистер Гершелл? Сделайте доброе дело перед отъездом. Мне больше некого просить.

Не тешьте себя иллюзиями — я предпочла бы вырезать себе второй глаз, но это никому не поможет. Моя ненависть никому не помогла.

И ваша никому не поможет.

…

Разумеется, он отправил Леопольду лекарства. Несколько контейнеров, хватило бы на целый госпиталь. Потом оплатил ячейку в хранилище, забил ее продуктами длительного хранения и чипами с информацией, к которой у Леопольда не было доступа. Это было незаконно, но для Рихарда это теперь не имело значения. Он сумел вывернуться из истории с рейтингами. Из отвратительного скандала, который назревал вокруг «Сада» и разошедшейся по всему Эльбейну записи с треклятой платформы. К счастью к тому времени Рихард уже стоял одной ногой в специальном междугороднем экспрессе и мог больше не думать о долгосрочной перспективе своих поступков.

Он похвалил себя за то, что разговор с Ренцо не был записан и без малейших колебаний выставил его виноватым. Да, Ренцо был его выпускником. Да, он проходил в «Саду» программы. Но выпускником он был давно, люди меняются, а программы никого ни к чему не обязывают, и простите, вещи сами себя не соберут.

Большая трагедия. Чудовищное преступление.

Рихард тогда много говорил, много врал и нарушал закон. Какая-то ячейка рядом со всеми его преступлениями была просто милой человеческой слабостью.

Освальду и Иви он поставил отметки выпускников и выдал награды «за особые достижения». Рихард искренне радовался, что не поддался слабости и не стал их убивать.

И Рихард искренне раскаивался в том, что поддался другой слабости.

«И ваша никому не поможет».

Раскаяние не умещалось в ячейку и контейнеры с лекарствами. Рихард привез его с собой, вместе с прозрачными пластинками с данными и голубым свечением саркофага, и раскаяние не помещалось в целый огромный, блестящий окнами Средний Эддаберг.

Раскаяние приходило ночью. Кололо ледяными иглами кончики пальцев, насмехаясь, напоминая о приступе, который, как обещали врачи, больше не повторится, если соблюдать рекомендации. Рихард соблюдал, но раскаянию было плевать. Оно будило его, настырно гудело снижающимся аэробусом и мерцало голубым свечением саркофага с мертвой женщиной и ее золотой и красноглазой ящерицей.

Гнало его в парк, в шорохи листвы и запах спящих цветов, под звезды, которых Рихард раньше не видел в тумане и мерцании аэробусов и кэбов. Звезды в такие ночи были черными и холодными.

А потом раскаяние гасло красным огоньком на красном воротнике, и он, опустошенный и растерзанный, возвращался в огромный пустой дом, чтобы спать до обеда на огромной кровати с изготовленным по спецзаказу ортопедическим матрасом.

Но Рихард понимал раскаяние по-своему. Он вовсе не собирался травиться им, как Марш Арто или нести его с молчаливым достоинством, как Леопольд Вассер.

… он все-таки нашел в себе силы еще раз позвонить Леопольду. И приехать. И — разумеется, не под запись — во всем признаться. Потому что Марш хотела бы, чтобы Леопольд ей гордился.

Но в признание раскаяние тоже не умещалось. Рихард считал, что должен хоть что-то исправить. И он перестал ходить в парк днем. Теперь он ходил в центр моделирования, заказывал себе приватную ячейку и собирал виртуального помощника.

Собирал из разрозненных данных с прозрачных пластинок. Из записанных разговоров, запросов, истории репортов и перемещений. Из данных биометрики. Из публичного аватара для переговоров и приватного, осиротевшего, покинутого в светлой башне со стрельчатыми окнами.

Из фарфоровой черепашки, старого веера и книг с растертыми по страницам чернилами.

А повязку он оставил на пластинке.

Оцифрованное сознание никогда не будет цифровым бессмертием. Он знал, что Марш Арто больше нет, и где-то в Младшем Эддаберге ее оплакивает девочка Бесси, которую он не смог забрать с собой, хотя он подавал заявления.

И Леопольд Вассер скорбит по ней. Бесси так переживала, что уронила куртку. Рихард предлагал купить такую же, но она сказала, что это будет нечестно.

Скорбь Леопольда не поместится в записки, потерянную куртку и исполнение последнего желания. Рихард понимал это, но ничего не мог сделать.

Тогда он считал, что прав. Что исправляет системную ошибку. Тогда у него не было платформы, бессонницы и прозрачных пластинок.

И теперь он не мог, да, пожалуй не мог исправить ошибку.

Но может, хоть какую-то ее часть?

Он оставил Марш короткую стрижку, длинную челку и алое пальто. Оставил саламандру — красноглазую и золотую. Оставил память о его, Рихарда, поступках, потому что так было честно и потому что как оказалось здесь они не имели никакого значения. Он спрашивал себя, решился бы оставить их, если бы знал, что его могут привлечь к ответственности.