Сама волхва постарела, подалась, но все еще прямила спину, смотрела зорко, сверкала рыжими глазами. От ее взора ничего и не укрывалось: мудра, востра умом и приметлива.

Заметила Всеведа жену Тишки Голоды. Шла баба по улице, тянула за собой двух сыновей: мал и поменьше. Не улыбалась и по сторонам не глядела — недосуг. У Голодавых бездельем не маялись, глава рода смотрел за тем строго. Так откуль радости взяться? От работы хребет трещал, руки плющились, да седина ранняя в волосах серебрилась. А этой-то свезло еще меньше, чем иным.

Знала Всеведа тайное о ней, да и как не знать, если сама тому зачинщицей стала. Помогла советом бабе несчастной, а теперь вот любовалась на дело рук своих.

Зим восемь тому притекла к ней жена Тихомира, в ноги бросилась, плакалась, что дитя зачать не может: пустая, да негодная. Всеведа и пожалела. Оглядела бабу и поняла — такой рожать, да рожать. И беда-то не в ней, а в муже снулом. Растолковала все женщине, а та разумела, но зарыдала еще горше. Всеведа долгонько гладила ее по спине, утешала, да и мыслишкой с ней поделилась.

Баба охнула, принялась отнекиваться, но спустя малое время, уразумела — права волхва. А в положенный срок разрешилась мальчишкой крикливым и здоровеньким. Принесла его к Всеведе, да поклонилась волхве мудрой: за науку благодарила, за тайну.

Всеведа и молчала… Да и кому какое дело, чей ребятенок? Тихомиров или братца его старшего? Род-то один, кровь та самая. На подворье Голодавых детишек не счесть, так средь них и затесались парнишки: светловолосые, голубоглазые. Пойди, разбери — папкин али дядькин?

С того дня сама волхва для себя и вывела — от пустоты ничего не родится. Жил и живет Тихомир словно листок на ветру качается: куда подует, туда и поворачивается. Внутри пусто, в голове гулко. Вроде есть человек, а вроде и нет его.

Проводила взглядом бабу несчастную, а там уж и за других уцепилась. Цветаву приметила. Приехала с мужем к родне своей: проведать, дочкой-красавицей похвалиться, подарками богатыми одарить.

Всеведа улыбки не сдержала. Ить какая баба-то стала! Спокойнёхонькая, счастливенькая. Не идет — плывет. Красой своей по сию пору затмевает девок, что помоложе, да поигреливее. С мужем — купцом богатейшим, пожилым — слюбилась. Прилепилась к нему, как березка тоненькая к старому дубу, обвилась вокруг, и в том опору сыскала и счастье бабье. Вон как бывает-то: говорят, что при хорошей жене любой мужик — сокол. А тут иное — при справном муже жена цветет, сияет, да и ума набирается.

Цветавин муж вел за руку дочку Велену — годков десяти — обсказывал ей про Лугань. Та слушала без улыбки, но по всему было видно — запоминает, разумеет, и не таращит попусту глаз, все впрок принимает. Девочка-то непростая, то волхва сразу углядела.

Сей миг и опалило видением: встал перед глазами княжий терем, богатая гридница, а посреди нее Велена, да не соплюшка, а девица. Красивая — дух захватывает! Глаза синие, коса темная, стать особая: издалече видно род древний, крепкий. Супротив нее княжич…

Всеведа только головой помотала: пришло и ушло. Вот она доля-то волховская.

Цветава издали приметила волхву, да поклонилась поясно. За все благодарила мудрую: за тайну, за мужа любого, да за совет, что сберёг дочку-кровиночку.

Всеведа ее приветила, улыбнулась тепло. А уж потом и углядела толпу шумную: валил народ от Молога. Волхва и поняла — насады купеческие пришли. Быть торгу!

Среди иных увидала Некраса Квита, вновь подивилась особой его пригожести, яркому взгляду. Ить не парень уже, мужик семейный, а все улыбается, зубами белыми похваляется. А меж тем глядит приметливо, раздумно. Всеведа улыбнулась еще шире — уж дюже хорош Некраска! Эх, была бы моложе…

Позади Квита Медвяна шла: богатые одежки, плат золотом увешан, косы молодым медком отливают. Похорошела баба! Любовью настоящей светится, а такое не скроешь, уж очень редкий дар боги отжалили.

Квиты шли прямиком к волховскому дому, о том Всеведа догадалась, да и обрадовалась. Помнят ее, хоть и редким случаем, а навещают.

Некрас по улице вышагивал прямо: кафтан богатый, нарядный, подпояска золотом горит. Голову высоко держал, смотрел гордо. А меж тем все обернуться норовил, глянуть на Медвяну, которая, как и положено справной жене, шла позади мужа своего. Все тревожился: не пропала ли, не развеялась ли туманом, не поблазнилась ли она ему.

Тут уж Всеведа и навовсе рассмеялась. Вот ведь, заполошный! Родовитый, богатый, обрядом окручен почитай десять годков тому, а все боится потерять, упустить любую свою. Дурной, как есть дурной.

— Здрава будь, премудрая, — Некрас улыбнулся тепло, поклонился низко. — Гостей принимай. Иль не ко времени мы?

— Всегда ко времени, Квит, — волхва рукой махнула, мол, заходите в дом.

Некрас и пошел, а Медвяна задержалась, обняла Всеведу. И та ответила тепло, приголубила женщину. Рукой-то провела по спине, и поняла — непраздная, дитя ждет. Обрадовалась, но смолчала. Не инако Медвянка и сама знает, чай не впервой такое-то чудо.