Прошла опричь воинов, что дозором стояли, а потом увидела Радомила, застыла, а через миг метнулась за край хоромины, но младший Рудный догнал в два шага, ухватил за руку и к себе повернул лицом. Подивился, что глаза синие, словно небо летом.

— Здрава будь, красавица. Не спится?

— Как уснуть, коли в дому народу много? Воины славные, бывалые, — девка тряслась от страха, но стояла смирно, не шумела.

— А ты не бойся воинов, ты красоты своей бойся, — потянулся, ухватил тонкий стан и потянул холопку пригожую к малой подклети.

Втолкнул в дверь, прижал девку к стене и руку на рот накинул, чтобы не вопила, не кричала. Она забилась в крепких руках, укусить попыталась, но где ей справиться с Радомилом? Крепок, силен, да и воин обученный.

— Тихо, тихо, пригожая, — рукой крепко ухватил за грудь полную, сжал. — Серебрушку дам. Хошь, две? Ты молчи токмо, не трепыхайся. Больно не сделаю.

Она забилась пуще прежнего, из глаз синих слезы брызнули. А Радомил распалился, заполыхал мужицким, знал уж, что не выпустит девку, возьмет прямо тут, в подклети, и никто не помеха. Да и кто вступится-то? Холопка же, не вольная какая. Другим разом может и пожалел бы, отпустил пригожую, но не сей миг. Знал, что брат почти мертвяк, чуял близкую власть свою, а с того гуляла кровь по жилам, бурлила, ждала выхода тревога огневая.

— Тихо, тихо, красавица, — руку сунул промеж теплых ног, приласкал. — Одарю щедро…

Она принялась царапать, билась, так, словно за жизнь хлесталась. А Радомил еще больше загорелся, развернул девку спиной к себе, прижал в стене щелистой, навалился. Одной рукой рот зажимал, второй подол-то задирал повыше. Огладил бедра тугие, ухмыльнулся, раздвинул ноги и вошел одним махом. Тогда только и понял — девка, не баба. Но себя не остановил. Брал сильно, не особо заботясь о ней — нужды такой не было. Слышал, как тихо скулила красавица, давилась слезами. Через малое время Радомил выдохнул счастливо, и отпустил девку. Она сползла по стенке и уселась на пол, слезы лила, выла тихонько.

— Ублажила, удоволила. Ты уж прости, что девства лишил. На тебе четыре серебрушки. Уйми себя подарочком каким нето, — натянул порты, порылся в подсумке и кинул ей на коленки денги.

Вышел из клетушки, вздохнул и порадовался, что мысли уж не мечутся, не хороводятся. Думки ясные, будто утро весеннее. Пошел по двору тихо, слышал, как рыдала холопка, оставшись одна. Да не печалился особо — отплатил же, так чего ж еще?

Тихомир шел по улице, улыбался. Сжимал в кулаке два золотых, что Цветава дала. Такие деньжищи редко когда увидать можно, а уж в руках подержать, пощупать и вовсе не каждый может.

Все головой тряс, поверить не мог счастью своему, вспоминал слова Цветавины, что говорила ему, когда расчет давала. Ругалась, винила Тишкину жадность. А сама-то, дура, холопкой обрядилась. Все сторожилась, не приметил бы кто, как она ночью из дома выскочила. Эх, надо было еще стрясти, хоть серебрушку, пугануть девку славой дурной. Ну, да и того хватит.

Нёс в кулаке сей миг Тихомир мечту свою давнюю. Дом малый в тихом месте и то, что никогда более не придется ему под отцом ходить, спину гнуть и рыбу тянуть, жилы рвать тяжкой работой.

Ступил на подворье тихо, словно вором крался. Решил не ждать утра, а собрать пожитки какие ни есть и уйти. Оглядел домки приземистые, послушал брёх старого пса и шмыгнул в свою клеть. Зашебуршался, коробок достал малый и начал кидать в него портки, да рубахи. Совсем уж было изготовился, а тут батькин голос:

— Вона как… Куда собрался, Тишка? Никак утечь решил? — отец стоял в дверях, руки тяжеленные враспор поставил. — Чего ты прячешь-то? Разжился? Сюда дай.

Тишка отступил на шаг, головой мотнул, мол, ничего.

— Что башкой трясешь? Чай не пёс шелудивый, — отец вошел в клеть и двинулся к сыну. — Давай. Кому сказал?!

— Ничего не прячу! Отстань, докука! — решил Голода за счастье свое постоять, побороться.

— Ты на кого лаешься?! — отец вызверился. — Дятка! Дятка, подь сюда!

Отец голос повысил, кричал братку своего, Твердяту — мужика силы недюжинной, а ума невеликого. Тот притопал, поморгал и дотумкал — Тишку надо прижать. Ступил в клетушку, попёр быком на парня, пнул к стене и навалился. Пока Тихомир отбрыкивался и сопел натужно, отец обшарил его подпояску, выудил два золотых. Посмотрел на них, помолчал, а потом поднял руку да и со всего маха ударил кулаком по лицу сына.

— Тварь снулая! Забогател, а роду ни полушки?! Я тебя кормил, поил, а ты что ж? Перетопчешься! Все в семью пойдет! — развернулся и ушел, унёс Тишкино счастье в горсти.

Твердята постоял, голову почесал и добавил парню: сунул в ухо несильно, но Голоде и того хватило. Завалился набок, и притих.

Очнулся через малое время, посидел, пощупал лицо, ухо и завыл тихонько. Качался из стороны в сторону, ругал про себя светлых богов. Все удивлялся, вопрошал — отчего невезуч, почему не любят его великие, да грозные вершители. Помаялся, а уж потом и озлился, бухнул кулаком по деревянному полу, подскочил и вылетел, шальной, с подворья. Побежал искать утешенья у Суропиных. А где ж еще ночной порой можно найти бражки за малую деньгу?