Руку протянула несмело, обняла Некраса за шею и поцеловала в губы. Поцелуй-то легкий, а Некраса словно опалило. Очами высверкнул так, что Нельга с дыхания сбилась и молвила тихо:

— Слышу, Некрас… Не отпускай, — и слова-то простые сказала, а словно жизнь ему подарила.

Поцелуями осыпал, заласкал, да так горячо, что Нельга стонать принялась, сдержать себя не сумела. Шевельнулась под ним, дернулась, он и понял все. Двинулся навстречу — мягко и осторожно, ни на миг не прекратил ласк смелых, она и ответила…

Сплелись тела, спутались и не разорвешь. Только шепот тихий, стоны сладкие, поцелуи горячие. Времени-то не разумели, не считали. Какой счет, когда пламенем окатывает, негой кроет.

Нельге все чудилось, что сияет она, но не вся, а малой искоркой внутри. Искра та ширилась, росла и в единый миг сделалась больше, чем все иное. Обняла разом всю ее, распустилась цветком небывалым и ослепила совсем. От радости той, Нельга вскрикнула, запела пташкой весенней. Некрас песню ее с губ сорвал губами, заглушил поцелуем глубоким и себя отпустил. Рванулся — мощно, сильно — сжал ее крепко, а через малое время прошептал имя ее, вздохнул, словно заново на свет родился и уронил голову на ее плечо.

Сколь лежали так — неведомо. И сколь еще бы пролежали — непонятно. Ведь хорошо же, отрадно. Нельга положила ладошки на спину Некраса и вот чудо — приласкала его, а приятно себе сделала. Не успела подивиться такому-то, как Некрас голову поднял, посмотрел прямо в ее глаза:

— Медовая, по сей день не разумел, как это от любви-то издохнуть. Вот теперь и понял, — глаза блестят, голос тряский. — Одно знаю, если уж и уходить в навь, то токмо вот так.

Заплакала Нельга, ведь сказал то, о чем и думать не хотелось — о нави! Обхватила лицо его ладонями, покрыла поцелуями нежными, все шептала невпопад:

— Живым будь, Некрас… Всегда называй меня медовой, инако не говори… Спаси тя за все… — целовала, слезы лила.

Уж потом сквозь мутную пелену посмотрела на парня и вздрогнула. Глаз таких у него никогда еще не видела! И тоска там, и радость, и боль, и любовь яростная.

— Вот ты какая… Мягкая, нежная, как шёлк. Медовая, любая, откуда? Ведь иное о тебе думал… — голову склонил, одарил поцелуем. — Я никому тебя не отдам. Ни Мологу, ни богам, ни людям. Гнать будешь, за тобой пойду, потащусь псом бездомным. Ругать станешь, почту за ласку. Скажешь дурень? А и правой будешь! Сам о себе так мыслю. Токмо поделать ничего не могу…да и не хочу.

Обнял крепко, руками сдавил так, что Нельга едва не задохнулась, но не дернулась, слова ему не сказала. Лежала под ним и радость свою нянькала. Такую большую, что всю явь можно было в ней утопить.

— Медовая, ведь раздавлю тебя. Чего ж молчишь, слова не скажешь? — отпустил ее, на локтях приподнялся. — Чую, больно тебе.

Отодвинулся, а Нельга сморщилась, дернулась. Боль ткнулась несильная, но противная. И опять Некрас приметил! Встал на ноги и ее за собой потянул. Обнял и повел к реке, зашел по пояс теплую воду, принялся обмывать. Руки нежные, заботливые скользили легко, сторожко, словно опасались задеть больное. Нельга к Некрасу прижалась, голову на грудь ему уронила и стояла, словно в забытьи. Принимала заботу его, едва не скулила от нежности.

— Так-то лучше. Медовая, боль утихнет. Смоет ее вода, далеко унесет. За Новый Град, к горам высоким, — провел руками по гладкой ее спине вверх, зарылся в волосы густые, долгие. — Обряд справим, я тебя на насаду с собой возьму. Все покажу, что сам видел. Городища, домины, реки рассветные, луга закатные. Людей разных.

Век бы стояла и слушала его, но разум-то иное баял: не будет обряда, не увидит она ни домин, ни городищ. Не будет стоять вот так на насаде опричь Некраса, не полюбуется на реки и луга.

— Некрас, хороший мой, не могу я… — прошептала тихо. — Не будет обряда… Не пойду я с тобой на насаде.

— Чего? — он и не уразумел, уставился удивленно. — Как не будет? Медовая, ежели разум обронила от любви моей, так и скажи. Я обожду, пока он заново в головушку твою не влезет. Ты мне слов таких не говори, и сама такого не думай, поняла ли? А если зачали мы? Тогда как?

Положил руку теплую на ее живот, погладил нежно и осторожно. Вздохнул, словно к чуду притронулся.

— Сына Званом назовем. Слышишь? Пусть бегает, нас радует. А я счастлив стану… Дитя от тебя — дар великий.

Она и не стерпела. Сколь нежности в нем, любви. И как не видела, как не примечала? Некрас — дар богов, не иной кто-то! А как разумела эдакое, так и поняла — не сможет она подвести его под мечи Рудных, сама издохнет, а его убережет!

— Некрас, родимый, услышь ты меня! Не могу я твоей стать. Верь мне, верь! То к беде! — затрепыхалась, затряслась.

— Упёртая! И слушать не стану! Доберемся до Лугани, так сразу мать с отцом к тебе поведу. Сбежать удумаешь, везде сыщу! — ругался, сердился, брови гнул отчаянно. — Идем нето! Стоишь тут нагая, заманиваешь меня дурного! А ежели насада придет, тогда как? Пусть все на тебя любуются?