— Света, какие благодарности. Что вы?

— Дим, он ни за что Юльку не обидел бы. Если бы не она, Тёмка давно уже на том свете был. Нянчится с ним, разговаривает. Тёма так и говорит: "Душу она мне лечит". Вот что на его сегодня нашло? Не знаю даже. Да от безделья все! На работу не берут. Пенсия хорошая, жить можно, а чем его занять? Мается он, неприкаянный.

— Он спать будет? Может, мне остаться?

— Что ты! Он уснет, а завтра уже нормальный встанет. Так всегда с ним.

Митька смотрел на жену офицера и понимал, что мается не только сам Заварзин, а еще вот эта отважная, симпатичная женщина. Еще Митька подумал, что давно уже не встречал таких самоотверженных девушек. Что Света, что Юля, обе за мужей и в огонь и в воду. А говорят, москвички надменные, чванливые и алчные.

Митька открыл дверь, а там, на лестничной площадке третьего этажа собрались все соседи, за исключением Юльки, Киры и Давы.

— Димитрий, как там? Тихо? — Яков Моисеевич стоял в первом ряду, прикрывая собой Фиру, Дору и Ирину.

— Все нормально. Майор уснул.

— Светочка, — Ирина Леонидовна жене офицерской. — Юленька просила передать, что зайдет другим днем. Сказала, что снова нужно «проколоть» Артемия и она все сделает. И лекарства принесет завтра.

Светлана вышла из-за спины Широкова и обратилась к соседям…. Даже не так, к близким людям.

— Бога ради, простите.

Молчание, а потом голос Гойцмана с киванием и убедительными взглядами дам:

— Света, ви в своем уме? Опять эти ваши вечные «простите»? Муж ваш не дал когда-то хулиганам Гойцмана жизни лишить! И я, таки, уважительно отношусь к нему, как и все ми здесь. Забудьте все свои слова и пойдите отдыхать, — потом Яков Моисеевич выдал речь для Широкова. — А ви, Димитрий, прямо таки шикарный рыцарь. Кулаками махать вас в ресторации научили? Однако…

Фира не удержавшись, прыснула, за ней сморщила в улыбке старческие щечки и Дора. А Ирина Леонидовна, зорко, внимательно смотрела на Митю, похоже, решая в голове некую задачу.

— Спасибо вам, дорогие мои. А тебе, Дим, отдельно, — Света обняла Широкова коротко.

Соседи промолчали деликатно, и так же деликатно засобирались по домам. Сестрички вплыли в свою огромную ювелирную квартиру, Яков Моисеевич спустился по лестнице, предварительно поручкавшись с Митей, а Ирина Леонидовна осталась буравить взглядом кавалергарда ярославского.

— Ирина Леонидовна, не то, чтобы я против был, но вы так на меня смотрите, словно я бомба с детонатором.

— Митя, давай ко мне на два слова и чашку коньяку. Отказа не приму.

Ну, что сказать? Гранд дама умела поддать в голос убедительности, выразить взглядом уверенность. Обозначить изгибом брови настоятельную просьбу, которую принять иначе как приказом было невозможно.

— Я бы выпил кофе, — единственное возражение, которое Широков счел уместным в данной ситуации, было принято Ириной, что она и продемонстрировала, кивнув важно и значимо.

В квартире мадам Шульц, Митька снова узрел все признаки старого, антикварного дома, почувствовал исключительный колорит московской, старой жизни. Шкафы, столы и столики, пуфы, зеркала, кресла, все это, из позапрошлого века, в прекрасном состоянии. Изумительный, неповторимый стиль. Пожалуй, Митя засмотрелся бы на книги и картины, на фарфор и фотографии, если бы Ирина Леонидовна дала ему такую возможность. Но она не дала, приступив с допросом, мягко говоря, интимного характера.

— Ты ведь понимаешь, Мить, что дело гиблое?

Странно, но Митька сразу понял, о чем она, и, следуя ее деловому тону, ответил так же, коротко и по существу:

— Понимаю.

— Что будешь делать? — Митя задумался, и отвечать не спешил.

Эх, Ирина Леонидовна, знали бы вы, что этот вот вопрос — «что делать?», Митька задавал себе уже третью неделю и никакого ответа не нашел. Впрочем, сейчас Широков готов был ответить настойчивой даме.

— Любить.

Теперь задумалась уже мадам Шульц.

— Смело.

— И глупо. Но, иначе не могу, Ирина Леонидовна.

Дама кивнула Митьке на стул, дождалась, пока он усядется, и выставила на стол два бокала для коньяка и графин. Про кофе забыли оба. Или Ирина поняла, что Широкову сейчас не простой напиток нужен, а что-то посерьезнее? Ароматный коньяк шелком прокатился по горлу, оставил после себя легчайший привкус шоколада и дубовой бочки.

— Я никогда не мечтала стать чьей-то женой. Более того, никогда не думала о детях. Что смотришь? Бывают и такие женщины. Просто семья, дом, хозяйство не про меня. Я ни капли не жалею о том, как я прожила свою жизнь. В ней было все и все еще будет, поверь. Я очень свободная тётка. Была и любовь, и страсть, но привязанности долгой не случилось. Только вот, Юля… К ней я привязана и люблю ее нежно. Знаю ее с детства, с того, которого у нее не было. Помню ее юность, ту, которую отнял у нее отец. А теперь вижу, как ее молодость отнимает никчемный, козлячий муж! Если бы ты знал, на какие уловки я шла, чтобы разлучить их. Как уговаривала Юльку не выходить за этого щелкуна. Мы даже поссорились и не говорили месяц. Впрочем, неважно…