И только у двери я поняла, что снова не накрасила губы. «Все равно. В портфеле была помада».

Кажется, была.

На улице шел дождь, и между камнями брусчатки стояла блестящая вода. Деревья врастали в сплошное облако липкого тумана. Из облака выпадали тяжелые промокшие листья, но куда чаще — просто вода.

На улице стоял безнадежный октябрь.

Я шла по бордюру: каблукам очень не нравился дикий камень брусчатки. Справа показалось преподавательское общежитие, слева — ближний край беговой дорожки. На спицах зонтика, как приклеенные, повисли капли, и я больше смотрела на них, чем под ноги. Капли ведь обязательно упадут, а я — нет.

Капли были куда интереснее.

Всего три занятия, думала я, глядя на каплю. Сонеты Гете в 2-С, сонеты Гете в 2-D и Райнер Мария Рильке в 3-В. Три урока поэзии, замечательной поэзии, которую дети ненавидят. Я слишком люблю лирику, чтобы вести эти уроки.

Подходя к главному корпусу лицея, я твердо знала одно: действие таблетки закончится прямо посреди урока. Но пока впереди меня ждали группки тех, кого не напугал дождь и кто очень хотел курить с утра.

— Здравствуйте, мисс Аянами!

— Аянами-сан, доброе утро!

Англичане, японцы, русские, немцы — все они здоровались. Всегда. Они всегда громко здоровались, вгоняя иголки прямиком в белый шум, словно пытаясь доковыряться до спрятанной там боли.

Я кивнула и прошла мимо. Скопления зонтиков задвигались, и я приготовилась к острому комментарию в спину.

— Рей-сан, привет!

Опершись на перила, у самых дверей стояла замдиректора по учебной работе.

— Доброе утро, Кацураги-сан.

Сложить зонтик, не слушать гогот за спиной.

— Не накурились еще, горе-лицеисты?! — прикрикнула замдиректора. — Занятия начинаются через пять минут.

Я слушала делано бодрые и приветливые ответы о том, что никто не курит, что все уже идут и все всё помнят. Из-под зонтиков шел мокрый тяжелый дым, в приглушенных ответах «для своих» даже я разобрала непечатные комментарии.

Все как всегда.

— Рей, я тебя уволю, если ты не прекратишь меня называть «Кацураги-сан», поняла? — ухмыльнулась замдиректора и схватила меня за руку. — Живо за мной. Директор хочет тебя видеть.

Все действительно как всегда: дежурная шутка, горячие пальцы на запястье. Дальше будет дежурная встреча в темном кабинете. А я так надеялась сегодня отдохнуть — так надеялась, что только сейчас поняла это.

Кацураги почти волокла меня по коридору. «Я знаю дорогу». «Я дойду сама». «Вы делаете мне больно». Это все были очень правильные слова, но замдиректора просто считала, что мне нужна поддержка. И она при этом не навязывалась с разговорами и не выспрашивала ничего.

Она хорошая женщина.

— Кенске снова отгул попросил, четыре занятия в расписании тасовать, — ворчала Кацураги Мисато, цокая каблуками по лестнице. — Еще и этот новенький тебя подвел. У Акаги снова закончились лекарства от бессонницы, так что ночные дежурные теперь с ног падают…

Мы почти вбежали в короткое учительское крыло, а грустные новости все не заканчивались. «Не у одной у тебя все плохо», — подбодряла меня Кацураги, которая на самом деле была хорошей женщиной. Здесь были старые дубовые панели, тяжелые двери кабинетов, и мы только что проскочили мимо моего.

Кабинет директора Икари находился в тупике, и осветитель над его дверью вечно перегорал.

— Давай, Рей-тян, — вздохнула Кацураги. — Ты точно в порядке?

— Да, Кацураги-сан. Спасибо.

Взгляд женщины был чем-то вроде «ой ли?», но в полутьме ошибиться несложно. Возможно, она меня просто разглядывала. Я вежливо изучала скрытую тенью челки переносицу замдиректора и невольно прислушивалась к шуму за дверью. Там, без сомнения, спорили.

— Да, этот засранец еще в кабинете директора, — сказала Кацураги, указывая на дверь. — Посидишь в приемной.

— Хорошо, Кацураги-сан.

Замдиректора вздохнула. Ей явно нужно было куда-то, но ей туда не хотелось. Вполне возможно, что Кацураги ждали то самое злополучное расписание, которое придется перекраивать из-за отпросившегося Айды Кенске.

— Представляешь, я его встречала и везла сюда, — демонстративно зевнула замдиректора и пожаловалась: — Поезд в полпятого прибыл. Не выспалась ужасненько.

Я молчала. Моей реакции не требовалось, а требовалось мое участие. Как плохое оправдание, чтобы отложить работу на потом.