— Слушаю, — он откидывается на спинку дивана и внимательно наблюдает за мной.

— Речь о твоей матери…

— Даже не начинай! — перебивает меня. — Это последнее, о чем я хотел бы с тобой говорить.

— Этот разговор мне тоже не по душе. Но я должна тебе кое-что сообщить. Дальше, решай сам.

Он не реагирует, лишь скрещивает руки на груди.

— Эльвира сообщила, что она больна, — делаю заминку, чтобы перевести дыхание. — Неизвестно, сколько ей осталось жить. Поэтому, она так стремится увидеться с вами.

Ни одна мышца на его лице не вздрагивает от новости. Он продолжает смотреть в упор мне в глаза. И мне становится все сложнее подобрать слова.

— Отступи, Роланд, пожалуйста. Возможно, тебе плевать, возможно плевать и Осману, но подумай о Лайле. Поговори с ней, пусть встретиться с матерью. Уверена, если Стеллы не станет, она будет винить себя, что не простила и не приняла её.

— Не нужно говорить за Лайлу.

— У неё сегодня глаза на мокром месте были, когда Ариана лезла ко мне с объятиями и называла мамой.

— Если бы она хотела увидеть её, попросила бы меня, — говорит сквозь зубы. Злой.

— Да с тобой даже Эльвира толком не смогла поговорить, а ты говоришь о Лайле. Она ведь видит твою ненависть к матери и никогда не пойдёт против твоих чувств, не предаст тебя.

— Хорошо. Я поговорю с ней.

— Поговоришь?

— Да, — массирует виски. — Если Лайла захочет увидеть Стеллу, я дам ей добро.

— Если ты дашь добро, она захочет.

— Медея, — тон голоса повышается, — Я знаю свою сестру и не нуждаюсь в советах.

— Хорошо, — хочу закончить, но тут из уст вырывается: — А ты сам? Не хочешь отпустить ситуацию?

— Я отпустил.

— Когда отпускают, не испытывают неприязни.

— Тебе дважды повезло с семьёй, поэтому ты думаешь, что, как бы не складывались отношения, ребёнок будет любить родителя, а родитель ребёнка. В твоём мире так и есть. В моем — нет. Я презираю эту женщину, как презираю сотни других людей, и спокойно живу с этим.

— И у тебя нет никаких чувств к ней? Нет любви?

— Никогда не было. Она всегда вызывала у меня чувство недоверия, а после отвращения. Если мне было плохо, я бежал к отцу и к Эльвире, если хорошо — к брату с сестрой. В моей жизни не было матери.

— Но все же… она подарила тебе жизнь.

— А ещё ты скажешь, что она страдала девять месяцев, вынашивая и рожая каждого из нас. Но мы с Османом страдали, как минимум, десять лет, наблюдая за образом её жизни. Лайле приходится страдать до сих пор.

Я хочу вновь вступиться за Стеллу, сказать, что, возможно, встреча с ней пойдёт на пользу девушке, но Роланд прерывает меня на полуслове:

— Нет, Медея, и не потому она страдает, что брат-негодяй не разрешает увидеться с матерью, а потому что эта самая женщина брала её с собой на море для прикрытия, чтобы спокойно развлекаться с любовником. А девочка молчала, закрывала уши, притворялась спящей, потому что потаскуха мать не удосуживалась даже снять отдельный номер для своих утех!

Он оглушает меня правдой и своей откровенностью. Я чувствую, что внутри у него накипело, и он не может больше молчать. А я не могу больше сказать и слова в защиту человека, который дал им жизнь.

— Не понимаю, — выговариваю сквозь ком в горле, — Почему тогда, после такого ужаса, вас просят встретиться с ней? Тем более, Ренат Янович.

— Потому что Ренат Янович не знает даже одной сотой того, что знаем и видели мы. Как и все вокруг. Для всех история проста — Стелла оступилась единожды, Роланд с Лайлой увидели это, и молодой парень выкинул мать из дома. Никому не станет легче, если расскажем правду, если объясним, почему девочка перестала говорить — это ведь дело не одного дня, а нескольких лет измен матери на глазах у невинного ребёнка.

— Роланд, это ужасно. Она изменяла с разными мужчинами?

— Мы с Османом успели насладиться их разнообразием. Но на отдыхе с сестрой, она всегда была с одним человеком — женатым лучшим другом отца. Лайла долго никому ничего не рассказывала, даже нам с Османом. Когда с братом поняли, что состояние девочки ухудшается каждый раз, когда она возвращается с "оздоровительного" центра на море, в который возила её Стелла, мы заговорили с сестрой о том, что на самом деле там происходило. Тот день как сегодняшний помню, Лайла рыдала, задыхаясь в слезах, — замолкает, задумавшись, а потом добавляет, тяжело вздохнув: — Все рассказала нам, прорыдала и замолчала навсегда.

Я пытаюсь осознать все сказанное им, но не могу поверить, что женщина способна до того быть глупой и безрассудной, чтоб не понимать, как ломает своих собственных детей. Или чего хуже — быть настолько эгоистичной и безразличной к их душам, что ради своих удовольствий готова пойти по родным сердцам.

— Ты сказала, что этот человек подарил нам жизнь, и ты права. Только благодаря этому факту она осталась жива. За всё, что сделала, мы отплатили ей сполна и больше ничем ей не обязаны.

— Прости, — зарываюсь пальцами в локоны дочери. — Я видела картину иной.