— Не стреляйте, я иду без оружия. — Тотчас из-за забора появился Кроуфорд с белой тряпкой в руке и пошел к дому. Я спустился вниз и, открыв дверь, отошел в сторону. В дверях появился обозленный американец.

— То, что вы натворили, преступно и в высшей степени безрассудно. Но я пришел не для того, чтобы учить вас морали. То, чем вы занимаетесь в институте, важнее смены правительства, и любой политики вообще. Ваша работа в случае успеха открывает новый путь развития человеческой цивилизации. Я не знаю, что вас сподвигло на эту глупость, но хочу вам напомнить: вы же ученый, мы не раз обсуждали это, вы должны быть в стороне от политики, это мелко для вас, перед вами другие, более важные цели. В общем, я уполномочен предложить вам немедленно уехать в США и работать там на любых предложенных вами условиях. Вам будут предоставлены такие возможности, каких в России у вас никогда не будет. Мы даем вам на размышления пятнадцать минут.

Кроуфорд ушел, сверху спустились ребята и подошла Надя.

— Все слышали? — спросил я, посмотрев на них.

— Что ты решил? — спросила Надя.

— Я бы послал их, но боюсь, что тебя могут убить при штурме.

— Не бойся за меня, — ответила Надя, — делай, что должен, и пусть будет, что будет.

Вероятно, при штурме в первую очередь разнесут входную дверь, поэтому я предложил всем подняться наверх, а бойцам встать возле окон, выходящих в сторону грузовиков, так как датчики с других сторон дома молчали. Мы с Надей надели бронежилеты, Надя ушла к себе, а я, сменив рожок, открыл зарешеченные окна вокруг двери и с противоположной стороны дома, чтобы часть взрывной волны ушла туда. Поднявшись наверх, отошел подальше от лестницы и стал ждать.

Ровно через пятнадцать минут раздался взрыв, и наверх поднялись клубы дыма и пыли. Я соскочил вниз и увидел сквозь пустой проем двери людей в черном, бежавших к дому. Сверху застучали выстрелы, и я в упор стал расстреливать вбегавших в дверной проем, пока не опустел рожок. У меня выбили из рук Калаш, и двое верзил, схватив меня за руки, потащили из дома. Лужайка перед домом была усеяна трупами, а сверху продолжали стрелять наши вояки.

Неожиданно сверху загремел двигатель вертолета, и пулемет стал косить оставшихся боевиков. Державший меня справа черный упал, и я, падая, подставил ногу и потащил на себя второго, надеясь закрыться им от шальной пули. И угадал: через несколько секунд тот перестал дергаться и затих. Подождав, пока прекратится стрельба, я осторожно выбрался из-под трупа и осмотрел себя. Вся моя одежда, лицо и руки были залиты кровью, я выглядел словно маньяк из фильма ужасов, но на мне самом не было даже царапины.

В это время к дому подъехали автобусы, из них стали выбегать военные с оружием наизготовку и стали поднимать и связывать оставшихся в живых нападавших. Один из них, пробегая мимо, в ужасе отшатнулся и, перекрестившись, побежал дальше, испуганно оглядываясь назад. Надя вышла из дома и, оглядевшись, бросилась ко мне.

— Господи, ты весь в крови, куда тебя ранили?

— Это не моя кровь, я в порядке.

Из автобуса подошел Виктор с тем же вопросом, и, получив тот же ответ, пошел разбираться с пленными, как потом выяснилось, членами частной военной организации США. Кроуфорда не нашли ни среди живых, ни среди мертвых. Мы с Надей пошли в дом, я отмылся от крови, и она стала подбирать для меня подходящую по размеру одежду хозяев дачи. Подавая то одну, то другую вещь, она с одобрением смотрела на меня. А что, я не Геракл, конечно, но и не хиляк, мышцами не обделен, к тому же, героизм проявил, могла бы и похвалить. Позже подошел Виктор и рассказал, что теперь происходит в городе.

Издревле в России все политические перемены решались в столице. Традиционно высокая централизация власти приводила к тому, что достаточно было противникам сконцентрировать силы в нужное время в нужном месте, чтобы насильно сменить власть. Так было и в ходе революций и в наши девяностые годы. Сегодня эта парадигма подтверждалась на наших глазах. Весь аппарат насилия прогнил настолько, что хватило хорошо подготовленных решительных действий относительно небольшой группы людей, чтобы создать в столице хаос. Следующим шагом должно было стать упорядочивание по другому, новому плану.

Ночью батальон Виктора подошел к Останкинской телестудии и без особого сопротивления занял ее. Поднятая по тревоге дивизия имени Дзержинского отказалась выходить из казарм, сославшись на то, что Верховный главнокомандующий Вооруженнымисилами России погиб, а на остальных они клали. Всю ночь спешно созданный временный комитет готовил текст утреннего сообщения, а пока по телевизору показывали патриотические фильмы: «Офицеры», «Они сражались за родину», «Белое солнце пустыни» и подобные им. Другие части заняли типографии и радиостанции.

Зато по интернету почти все западные СМИ в один голос кричали о том, что в Москве произошел вооруженный переворот, что попраны все демократические свободы, и что цивилизованные страны никогда не признают решения так называемого Временного Комитета. В иностранных представительствах стоял дым коромыслом – там срочно сжигали бумаги и стирали файлы накопителей.

Наконец, в десять утра по телевизору выступил генерал-лейтенант внутренних войск, объявив, что армия сохраняет нейтралитет, и будет выполнять только охрану внешних границ. Потом выступил какой-то штатский и зачитал текст, который за ночь родил Временный Комитет. В нем говорилось, что комитет берет на себя всю полноту власти до новых выборов президента и Федерального собрания.

Трупы и раненых увезли еще рано утром, а оставшихся целых американцев заперли в подвале. К двенадцати приехали люди из ФСБ и после восьми часов беседы с ними увезли и их. Все это время мы с Надей просидели за телевизором, иногда заглядывая в Интернет. Виктор, уезжая, велел не дергаться и сидеть на даче пока в Москве все не успокоится.

После вкусного ужина, приготовленного Надей, она вышла из душа в красивом коротком халате. Я заварил в найденной турке кофе, разложил чашки на журнальный столик, и, усевшись в кресло, позвал ее.