Среди мехов выделяется военная форма пограничников. Они прибыли сюда, чтобы вместе отпраздновать годовщину Октябрьской революции.

На маленькую сцену, где стоит стол, покрытый красным, поднимается Тает-Хема.

– Товарищи!
– кричит она.

Шум стихает, и Тает-Хема предлагает гостям снять кухлянки, сложить их в классе и садиться на скамьи, расставленные в зале.

Но предложение ее не встречает сочувствия. Один чукча, высокий, с обветренным лицом, встает и говорит ей:

– Смотри, сколько людей здесь. Такого множества гостей не собиралось даже у самого богатого оленевода. Если одежды сложим вместе, два дня потом будем разбирать, искать каждый свою.

– Правильно!
– слышатся голоса.

– Когда нам станет жарко, кухлянки снимем, положим под себя, сидеть будем на них.

В президиуме собрания занимают места председатель местного совета Аттувге, кочевник, спустившийся с гор, две женщины-чукчанки, Андрей Андреевич, Николай Павлович и Таграй. Они двигают стульями, садятся за стол. Аттувге берет колокольчик и сразу же начинает звонить. Опоздавшие торопливо занимают места на скамьях. Ульвургын сидит вместе со стариком Тнаыргыном. Рядом с ними - доктор Модест Леонидович.

И хотя Ульвургын давно смирился с тем, что он не председатель, но теперь, поглядывая на Аттувге, он, видимо, захотел опять быть председателем. Где-то в глубине души у него было скрыто недовольство, которое выводило его из обычного равновесия. Он знает, что теперь он капитан. Но сейчас зима, капитан зимой, когда нельзя плавать, все равно что ружье без патронов.

– Сколько праздников я звонил в колокольчик, - не выдержав, говорит он с чувством сожаления.
– А теперь вот звонит Аттувге.

– Ульвургын, в жизни всегда бывает так, - говорит ему доктор.
– Одни уходят, другие приходят. Одни умирают, другие нарождаются.

– А я разве умер? Нет, я живой. Я совсем не умер. Я еще долго могу звонить.

Доктор молчит, видимо обдумывая: как же все-таки разъяснить ему? И он решает немного слукавить.

– Ульвургын! Когда я был помоложе, я тоже был председателем. Потом мне сказали: "Ты хорошо, говорят, знаешь докторское дело. Иди лечи народ. Председателем мы поставим молодого, подучим его". Я сказал: "Правильно!" и согласился. Ведь и Аттувге в Петропавловске-на-Камчатке учили на председателя. А вот посади его на "Октябрину", - глядишь, и не сумеет управлять шкуной.

– Нет, не сумеет, - сказал Ульвургын и, засмеявшись, хлопнул доктора по спине.
– Мы с тобой, доктор, оптьма*.

[Оптьма - одинаковые.]

– Да да, Ульвургын, все равно одинаковые.

Старик Тнаыргын повернулся к Ульвургыну и тоже сказал:

– Ульвургын, у каждого народа есть свои обычаи. Обычай русских выбирать молодых - неплохой обычай.

Аттувге громко зазвонил в колокольчик. И когда водворилась тишина, он сказал:

– Товарищи! Слово для рассказа о революции предоставляется Андрей Андрею, товарищу Горину.

Андрей Андреевич в новой военной форме взошел на трибуну. Ученики зааплодировали. Вслед за ними зааплодировал весь зал.

Андрей Андреевич говорил по-чукотски. Он долго рассказывал, как зарождалась революция, как проходила гражданская война, кто руководил революцией и как теперь строится новая жизнь.

В зале было душно, но никто не ушел с места даже покурить. Люди сидели на своих одеждах и слушали про революцию. Они слушали это уже не в первый раз. Но разве к хорошему рассказчику они не приходили в ярангу послушать хотя бы и то, что не раз слышали?

Потом выступал доктор с воспоминаниями и тоже рассказывал про борьбу людей за лучшую жизнь.

Когда доктор закончил, Ульвургын встал со своей скамьи и крикнул:

– Андрей Андрей! Я тоже хочу сказать воспоминальное слово!

– Товарищ Аттувге, можно мне ответить?
– спросил Андрей Андреевич и тут же обратился к Ульвургыну: - Товарищ Ульвургын! Не я слово даю на этом собрании. Слово дает председатель Аттувге. Видишь, я сам прошу у него.

Ульвургын без всякой надобности провел рукой под носом и после некоторого замешательства спросил:

– Ну что же, Агтувге, сказать, что ли, мне воспоминальное слово?

– Ты хочешь рассказать, Ульвургын?

– Да, - коротко ответил он.

– Слово предоставляется нашему самому первому капитану самой первой шкуны "Октябрина", товарищу Ульвургыну. Проходи сюда, Ульвургын.

Вразвалку, неуклюжей, казалось ленивой походкой Ульвургын направился к трибуне. Он залез на сцену, оглядел всех, опустил голову, будто что-то припоминая, и сказал:

– Каждую зиму в этот праздник мы приезжаем сюда слушать рассказы. Рассказывают, что такое было на Большой Земле. Вот доктор рассказывал, Андрей Андрей. Когда я был председателем - другие рассказывали. Каждый раз и мне хотелось рассказывать. Но молчал я. Теперь я залез вот сюда. Ну, говорить, что ли, мне?