– Пустите, пустите, доктор!
– попросила Татьяна Николаевна.

– Хорошо. Только не всех. Там их слишком много. Я к вам пущу делегацию, человека два.

– Ну хорошо. Подчиняюсь.

– Ого! Попробовали бы вы не подчиниться мне!
– шутливо заметил доктор. И, помолчав немного, он многозначительно сказал: - Да... Должен вам сообщить маленькую неприятность.

– Какую?

– Но уверяю вас, что это только маленькая неприятность. Ибо заплатить за жизнь так дешево, ей-ей, всякий согласится.

– А что такое?
– насторожилась Татьяна Николаевна.

– Волосы у вас немного изменили цвет, - тихо сказал доктор.

– Что вы говорите! Поседела?
– болезненно улыбнувшись, спросила она.

– Да, - тряхнув головой, сказал доктор.

– Ну, это чепуха!

– Я тоже думаю, что чепуха. Эту болезнь вылечит любой парикмахер.

– Интересно... Дайте, доктор, мне зеркало.

И Татьяна Николаевна увидела свою и не свою, совершенно белую, как снег, голову.

Доктор в халате вышел на крыльцо. Его окружили люди, а он медленно стал снимать очки, оглядывая толпу. Все молчали.

– Ну, вот что, друзья мои, - начал он, - разве я могу пустить к больной вас всех? Вас вон сколько, а комната, где лежит она, мала. Двух человек только можно. А они потом расскажут вам.

– Я пойду, - сказал Ульвургын и, ни слова не говоря, пролез мимо доктора к больничной двери.

Вслед за ним юркнул Таграй.

– Вот и хорошо. Пусть эти два человека и пойдут, - сказал доктор.

Ульвургын и Таграй направились было уже к дверям больницы, как вдруг послышался голос старика Тнаыргына.

– Таграй, подожди!
– крикнул он.
– Или ты глаза себе испортил - не видишь, что я здесь стою? Или я не заслужил почтения к своим годам? Доктор, - обратился он к нему, - пожалуй, из всех людей, кто здесь стоит, никто не увидел солнце раньше меня. Может, завтра глаза мои закроются совсем!

Таграй смутился и виновато сошел с крыльца в толпу. А старик, не спеша и не оглядываясь, взобрался на крыльцо и вскоре скрылся в больничном здании.

В коридоре Ульвургын спросил доктора:

– Халат надо, доктор?

– Да, да, обязательно.

Сестра-чукчанка принесла два халата.

– Тнаыргын, вот эту одежду надо надевать. Обычай такой у русского доктора.

– Хорошо. Если надо, я надену, - ответил Тнаыргын и тут же стал снимать через голову меховую кухлянку. Олений волос сыпался на крашеный пол.

Доктор молча и не совсем благосклонно посматривал на старика.

Тнаыргын улыбнулся. Ульвургын лукаво подмигнул доктору, и все они направились в палату.

– Какомэй, ремкылин! Какомэй, гости!
– удивленно-радостно вскрикнула Татьяна Николаевна.

– Здравствуй, Таня-кай!
– протягивая руку, проговорил Ульвургын.

Она поздоровалась с ним и, подавая руку старику, сказала:

– Сам Тнаыргын пришел. Как я рада!

– Садитесь, садитесь на табуретки, - предложил им доктор.

Но старик Тнаыргын молча смотрел на русскую девушку, стоял, не проявляя желания сесть.

– Садись, садись, Тнаыргын. Что ты так засмотрелся на меня?

– Это ты, Таня-кай?
– тихо спросил он.

– Ну конечно, я. А кто же ты думал?

– Не переселился ли голос твой в другого человека? Что-то моим глазам кажется перемена большая. Но, может быть, моим глазам нельзя и верить? А, Ульвургын?

– Это ничего, Тнаыргын, что голова стала седой, - сказала учительница.

– Стало быть, мои глаза говорят мне правду?
– и у старика задергались веки.

– Ну, ну, Тнаыргын, что это ты? Разве ты не рад, что я осталась живой?

Старик неопределенно покачал головой.

– Это не беда, Тнаыргын. У нас на Большой Земле есть такие доктора, которые восстановят цвет моих волос за один час. И если тебе не нравится моя седая голова, то обещаю тебе, что когда я приеду к вам еще, мои волосы будут такими же, какими твои глаза привыкли их видеть.

– Сердце не изменилось ли твое?
– спросил старик.
– Самое главное сердце. Осталось ли оно таким, какое было? Ведь никто не может сделать сердце лучше, чем оно есть.

– А-а! Сердце осталось таким же. Если не веришь мне, спроси доктора.

– Не-е-ет... Я спрашивать доктора не буду. Зачем мне спрашивать? Я увижу сам.

Тнаыргын присел на табуретку.

– Сейчас зима. Когда лето наступит, седина твоя, может, пройдет. Ведь зимой песцы белые, а к лету становятся темными. Только я вот и зимой, и летом - всегда седой. А ты ведь слишком молода, чтобы носить белые волосы.