Пару секунд Алиса обдумывала эту новость.

– Я впервые об этом слышу, – призналась она и снова погрузилась в размышления. – Да и пресса наверняка об этом не знает. Эмили была обыкновенной девчонкой.

Неправда: в Эмили Лафлин не было ровным счетом ничего обыкновенного. Сама не знаю, в какой момент я это поняла. Когда увидела ее на фотографии? Когда пообщалась с Ребеккой? Когда Джеймсон впервые назвал ее имя или когда я произнесла его в разговоре с Грэйсоном?

– Если вы в ближайшее время отсюда не выйдете, ваше отсутствие станет заметным, – предупредила Алиса. – На него уже обратили внимание. В любом случае вам стоит поскорее вернуться в зал.

Я ведь приехала сюда только потому, что во мне жило странное, диковатое убеждение, что, изобразив беспечность на публике, я смогу защитить Либби. В конце концов, вряд ли я бы сюда заявилась, если бы родная сестра и впрямь пыталась меня убить, так?

– Договорились, – процедила я. – Но только ради вас. А вы взамен пообещайте, что защитите мою сестру всеми возможными путями. Плевать мне, что там творится между вами и Нэшем – и между Нэшем и Либби. Отныне вы работаете не только на меня. Но и на нее.

Я видела, как Алиса стискивает зубы, чтобы не произнести то, что крутится на языке. В итоге она ограничилась коротким:

– Даю вам слово.

Главное – переждать ужин. Потом танцы – один или два. И аукцион. Впрочем, легко сказать. Алиса отвела меня к столикам, зарезервированным для попечителей Фонда Хоторна. Слева, во главе группки седовласых гостей, сидела прабабушка. Справа – половина семейства в лице Зары, Константина, Нэша, Грэйсона и Ксандра.

Я поспешила было к столу прабабушки, но Алиса подошла ко мне и усадила по соседству с Грэйсоном, а сама села на соседнее место. В итоге осталось всего три свободных стула, один из которых, вероятнее всего, дожидался Джеймсона.

Грэйсон со мной и словом не обмолвился. Я боролась с собой до последнего, но проиграла эту битву и все-таки покосилась на него. Он смотрел прямо перед собой, избегая моего взгляда – да и всех остальных тоже.

– Я не нарочно, – шепотом сообщила я ему, стараясь сохранять невозмутимое выражение лица, чтобы окружающие – будь это светские львы или просто фотографы – ничего не заподозрили.

– Не сомневаюсь, – ответил Грэйсон холодным, металлическим тоном.

– Я бы расплела косу, если б могла, – продолжила я. – Но самой мне это не под силу.

Он едва заметно опустил голову и на миг закрыл глаза.

– Знаю.

Мне тут же живо представилось, как Грэйсон помогает Эмили распустить волосы, как аккуратными движениями расплетает потихоньку, прядка за прядкой, ее косу.

Неловким движением я задела бокал Алисы, полный вина. Она попыталась его поймать, но не успела. Когда на белоснежной скатерти проступило алое пятно, я вдруг осознала то, что было очевидно с самого начала, еще на оглашении завещания.

Мне в этом мире не место, как не место и на таком празднике, рядом с Грэйсоном Хоторном. И так будет всегда.

Ужин завершился без новых покушений. Джеймсон так и не появился. Я сказала Алисе, что мне надо проветриться, но на улицу не пошла. Новых встреч с прессой, да еще так скоро, мне совсем не хотелось, так что я решила осмотреть соседнее музейное крыло. Орен безмолвной тенью устремился следом.

Само крыло было закрыто. Свет приглушили, выставочные залы заблокировали, но коридор остался открытым. Я прошлась по нему, отчетливо слыша за собой эхо шагов Орена. Впереди показался свет, разбавлявший полумрак. Вход в комнатку, в которой он горел, тоже был загорожен, но ограждение сдвинули в сторону. Я заглянула внутрь. Чувство было такое, будто я только что вышла из темного кинозала на яркое солнце. В комнате было до того светло, что даже рамы картин казались белыми. Посреди стояла одинокая фигурка в смокинге, но без пиджака.

– Джеймсон! – Я позвала его, но он не обернулся. Он стоял у небольшой картины, на расстоянии трех-четырех футов, и пристально ее рассматривал. Я направилась к нему. Он бросил на меня взгляд и снова повернулся к картине.

Ты же видел меня, пронеслось в голове. И наверняка заметил мою прическу. В комнате было так тихо, что я слышала стук собственного сердца. Скажи что-нибудь.

Джеймсон кивнул на картину.

– Это Сезанн, «Четыре брата», – сообщил он, когда я остановилась рядом. – Любимая картина семейства Хоторнов, нетрудно догадаться почему.

Я заставила себя посмотреть на картину, а не на Джеймсона. На холсте были изображены четыре размытые фигуры. Я различила очертания упругих мускулов. Люди были запечатлены в движении, художник явно не стремился к реализму. Я опустила взгляд на золотую табличку под картиной.

Четыре брата. Поль Сезанн. 1898. Из коллекции Тобиаса Хоторна.

Джеймсон повернулся ко мне.

– Я знаю, что ты отыскала Давенпорт, – вскинув бровь, заметил он. – Один-ноль в твою пользу.