— Прости, — произнес я, садясь на кровати, — я дурак, что забыл тогда о том, что на этом свете есть кто-то, кому я дорог… Но, пожалуйста, не говори со мной о Боге. Если я раньше просто не верил в Него, то сейчас для меня это, как красная тряпка для быка…

— Он понимает это и прощает тебя! — Данила сел возле меня и положил руку мне на плечо. — Что тебе приснилось? Ты кричал о своей вине…

— Александра, — тихо произнес я. — Я чувствую себя виновным в ее смерти… Но во сне она сказала мне, что это не так, и я… Ладно, давай спать, а то у тебя вид такой измученный, что мне жалко тебя.

— А мне тебя, — произнес Данила. — Я тебя понимаю. Ты столько искал свою любовь, что отчаялся это сделать, а тут нашел и… вот так потерял. Я уверен, что Бог хочет нам добра, но иной раз Его пути нам кажутся настолько бессердечными, что плохо верится в Его безграничную доброту!

— Я сам виноват, — протянул я. — Я от Него никогда ничего не ждал… Просто, столько подонков заслуживают смерти, а Он почему-то забрал двух ангелов. Причем, они столько пережили, что, казалось бы, заслужили счастья…

— Я уверен, что у Него они будет счастливы, — улыбнулся Данила.

— Сашка покончила с собой, — напомнил я, — а это — прямая дорога в Ад…

— Говорят, что мольбы живых, бывает, и спасают души… вся надежда на нас. Настя, вон, оправилась в церковь, чтобы Александру похоронили, как подобает… Прости! — опомнился Данила.

— Да ничего, — протянул я, — пошли, выпьем чаю…

Выпив кофе вместо чаю и немного поговорив о прошлой жизни — студенческих годах, мы отправились спать.

Едва я лег на кровать и закрыл глаза, как снова очутился в том же месте, в котором последний раз видел Александру перед тем, как проснуться. Но на этот раз она была не одна, возле нее был ее брат, вот, только он изменился. Его когда-то неживые, почти стеклянные глаза ожили и, казалось, излучали чистый свет, который мог сравниться по своей теплоте с солнечным светом. Вот, только его свет еще грел и сердце с душой, а не только тело. Это я почувствовал, едва оказался рядом с ними. Парень улыбнулся мне в знак приветствия. Я же снова рухнул на колени и стал плакать и шептать: «Простите! Я виноват…»

— Не вини себя, Виктор, — произнес Миша, присаживаясь возле меня и обнимая, — так должно было случиться, и в этом нет твоей вины. Тебе еще многое предстоит сделать, не только ради себя, но и ради нас.

— Ради вас? — переспросил я.

— Да, — ответила на этот раз Александра.

— Все, что скажете, — воскликнул я, падая в ноги девушке и целуя их.

Встань, Вик, мне щекотно, — рассмеялась Саша, — во-первых, дай слово, что не сделаешь с собой ничего!

— Но, — растерялся я, — я не могу без тебя. Мне не мила жизнь, все кажется мертвым и… Я не могу без тебя, ты стала для меня всем, а когда тебя не было, то я жил мечтой о тебе! А сейчас у меня нет ничего, что заставляло бы меня подниматься с колен…

— Пойдем, — ласково позвала меня девушка, протягивая руку.

Парень с девушкой помогли мне подняться на ноги, и мы отправились дальше. Я шел и плакал, сил сдержать слезы не было. Александра и Миша, казалось, не обращали на них никакого внимания, только Миша протянул мне платок, когда мы остановились. А остановились мы возле небольшого двухэтажного домика с ровно подстриженным газоном и гаражом на два автомобиля. Дом мне не был знаком, лишь издали напоминал те, которые показывали в фильмах про Америку. Дверь домика открылась, и я увидел свою сестру. Ей было столько же лет, сколько было, когда она уезжала, и когда я видел ее в последний раз. Выйдя из дома, она стояла и смотрела на нас.

— Иди, ты ей нужен! — произнесла Александра.

— Это и есть наша вторая просьба, — уточнил Миша.

Я потерялся и не знал, что ответить. Сестра медленно отправилась к нам. Она шла медленно и, чем ближе она приближалась, тем отчетливее я видел на ее щеках слезы, но это были слезы радости. Я снова почувствовал себя младшим братом и бросился к ней на встречу. Мы сблизились и молча, обнявшись, стали плакать и шептать имена друг друга. Когда я обернулся назад, то увидел, что Александра и Миша пропали, и я еще сильнее прижался к своей сестре…

* * *

Хоронили Александру и Михаила в один день и рядом.

День был грустным, как и настроение у всех, собравшихся проводить их в последний путь. Моросил легкий дождик, поэтому в основном все стояли с зонтиками. Я немного опоздал, так как долго не мог найти именно тот галстук, в котором признался девушке в любви. Когда я подошел, и встал в самом конце, то почувствовал, что хоронят не только девушку с ее братом, но и меня — все мои мечты и надежды…

В потайном, нагрудном кармане пиджака был свернут листик с несколькими строчками стиха, который я написал утром, едва открыл глаза. Это было странно, так как стихи я не писал уже долгое время, и никогда этим всерьез не интересовался. Хотя стих этот можно было назвать стихом, только закрыв глаза на полное отсутствие рифмы, но меня это не беспокоило. Александра, да и ее брат, никогда не сказали бы мне, что этот стих плохой и глупый, а кроме них никто этот стих не прочитал бы.

Стоя в самом конце, я смотрел себе под ноги и старался удержать слезы, так как мужчины не плачут… или, хотя бы, когда они не наедине с самими собой. Вдруг до моего слуха донесся странный звук… птицы! Не карканье ворон, а что-то другое. Я поднял глаза и стал изумленно моргать. На ветке сидели два белоснежных голубя. «Александра и Миша!» — догадался я и едва не упал на колени, чтобы снова выпрашивать у них прощение, но мне не позволил это сделать Данила, подошедший ко мне.

— Ты чего тут стоишь? — поинтересовался он у меня.