— Чего ждешь, Меленя? — повернулась она к чепядинке, которая, видно, принесла кувшин горячей сыти с малиной, но уходить не поторопилась.

— Княже просил передать, что видеть тебя желает, — почти шепотом проговорила девица. — Сказал проводить.

Гроза отвернулась, скрывая вздох. Выпила горячего медового отвара, раздумывая, идти или, может, придумать отговорку какую. Ей и встречи во дворе оказалось достаточно, чтобы душа вся изнанкой вывернулась.

— Передай Владивою Гневановичу, что я уже спать ложусь, — все же велела Гроза чепядинке. — Думаю, нет сейчас таких разговоров, чтобы до утра не подождали.

Меленька и глаза округлила, сжав в кулаке подол: чтобы кто-то да веление князя не стал выполнять! Но Гроза не находила сейчас в себе сил снова видеть Владивоя, в глазах его, словно во льду, застывать, не в силах пошевелиться по собственной воле.

К тому же, коли хочет Владивой без лишних глаз поговорить, значит, разговор тот не будет приятным: а на ночь глядя беседы такие вести — хуже не придумаешь. Меленька постояла еще немного, как будто ожидая, что Гроза все ж передумает, но та махнула рукой, отсылая ее. Девица вышла, понурив голову: сейчас ей в первую очередь достаться может, если Владивой решит осерчать на отказ Грозы прийти.

Она отодвинула сильнее приоткрытый волок окна, в другой руке сжимая теплую глиняную кружку. И хорошо, кажется, вернуться в терем, который был ей домом уж несколько зим, и все же гложет изнутри, как будто предчувствие какое нехорошее. Тихо накрапывал внезапный неспешный дождь. Во дворе еще стоял взбудораженный шум голосов, никак не смолкая. Видно, знакомились гриди с ватажниками, которые невольно стали гостями в детинце. Да от милости княжеской так просто не откажешься. И отчего-то прислушалась Гроза, пытаясь различить в гомоне смутном один голос: который, раз услышав, всегда отделишь от других — теперь она знала это точно. Сильный, взрезающий и дождя пелену, и плотный туман, и завывание ветра. Но так не разобрала среди других.

Слегка переведя дух, Гроза и впрямь решила спать улечься: предыдущая ночь уж больно беспокойная выдалась, да и день заставил и помокнуть, и встряхнуться от навалившихся опасностей. Она умылась и переоделась в сорочку на сон. Расплела уже косу, с блаженством распутывая пряди, давая отдых голове. И только за гребень взялась, как услышала шаги за дверью: слишком громкие для челядинки, которая порой и вовсе почти бесшумно ходила. Кому понадобилось там шастать? Не к Беляне же пришли. Час уж подступал ночной: стемнело за окном, совсем погас закат над стеной детинца и только бледное небо растянутым платком еще едва светилось в раме открытого окна. Тянуло из него сырой прохладой.

Гроза только к двери повернулась, чтобы увидеть, как после короткого — лишь для вида — стука внутрь вошел Владивой. Она едва гребень не выронила: пальцы тряпочными вмиг стали. Не взяла князя опаска в женский терем идти: тут ведь и челядь встретить можно, и на кого другого наскочить. Ведь мало кто еще спит. Да и Белянина горница совсем рядом. Владивой, одетый в одну рубаху, усеянную темными пятнышками от дождя, и штаны — без какого-то плаща, как будто торопливо через двор пробежал, молча подошел и забрал гребень из рук Грозы. Встал за спиной и провел по волосам медленным осторожным движением, бережно разбирая непослушные пряди. Разбежались мурашки по коже, и голову словно качнуло, повело.

— Как скучал по тебе страшно, Гроза, — тихо проговорил князь, склоняясь к ее виску.

Снова взмах руки — сверху вниз. И знала она, что видит он сейчас, как быстро, тревожно вздымается ее грудь, как все более ярким румянцем наливаются щеки. Он все видел, все знал. Гроза попыталась забрать у него гребень, но он не дал. Сжал пальцами плечо возле шеи, удерживая, когда она к нему повернулась — зря. Потому что пришлось голову задрать, чтобы посмотреть в его глаза — и так она становилась перед князем еще меньше и беспомощней.

— Я не скучала, — соврала.

Потому что вспоминала его, окаянного, каждый проклятый день. То боялась, что передумает, нагонит и вернет в детинец. То хотела, чтобы он это сделал. И оттого чувствовала себя порой безумной.

— Печально это слышать, но что ж, — усмехнулся князь.

Как будто ее мысли о том совсем его не интересовали: достаточно, что он горел и хотел в очередной раз втянуть Грозу в свой пожар.

— Ты отдыхать мне разрешил, князь, — она шагнула назад, выскальзывая из-под руки Владивоя. — И я хотела бы лечь спать пораньше. Беляна, верно, уж седьмой сон видит. Нелегкая у нас дорога вышла.

— Ляжешь, — хрипло согласился тот. И добавил, чуть помолчав: — Давно Рарога знаешь?

А она и отпрянула еще дальше, не разумев сразу странного вопроса.

— Как помогли они нам от русинов отбиться, так и узнала. Разве что раньше еще о нем слышала… Да кто не слышал.

— Тати народ ненадежный, — Владивой приблизился немного, как будто невзначай, пальцем водя по зубцам гребня, разглядывая узоры на нем. А после вдруг за пояс его себе сунул. — И небольшая радость мне в том, что пришлось в детинце их принять, Так что, если они обидели тебя или Беляну чем, ты лучше сразу скажи.