Понять, что это латынь, я сумел, но смысл изречения так и остался для меня загадкой. Одно ясно: кузнец-художник в давние времена воплотил в этом крыльце своё - или же заказчика - представление о райском саде. Вот только Адама с Евой на месте не оказалось: то ли они еще не подошли к Древу Познания, больше смахивающему на дуб, чем на яблоню, задержавшись в каком-то ином уголке Эдема, то ли уже совершили грехопадение и были изгнаны? Так сказать, чтобы добывать пищу в поте лица, а в остальное время активно плодиться и размножаться. А что? Весьма приятный процесс, слава Всевышнему! Он ведь под горячую руку мог бы и размножение делением устроить, как у нимфозории в туфельках...

А вот дверь, к которой вело всё это великолепие, кроме своей трёхметровой высотищи, ничем особенно не выделялась. Стандартная филёнчатая, как и большинство в это время, из крепкого дерева, пропитанного морилкой, чтобы видны стали узоры фактуры дерева, с простой бронзовой ручкой. Тугая и тяжёлая. Это я понял, попытавшись по привычке из двадцать первого века потянуть её на себя. Впустую.

Что за... Потянул снова, сильнее. Опять не открывается. Холера ясна! Чуть отшагнул, глянул... А где петли? Ну, строители, муху им в ухо! Кто ж входные двери петлями вовнутрь ставит? Госпожарнадзора на них нет!

Досадуя на установщиков двери, а больше - на свою несообразительность, в сердцах с силой толкнул дверь от себя.

Бом-бдзень!!!

–  А-ах!!!

Да что ж такое сегодня творится???

Что называется, 'картина маслом': прямо за дверью испуганно застыла стройная девушка в светло-кремовом пальто с орнаментом из нашитых золочёных кружев - или как там эти штуки называются - и белой кроличьей шапочке. Рукой в перчатке ухватилась за другую: похоже, я умудрился треснуть дверью по тоненьким пальцам. У ног невинно пострадавшей - нечто, явно бывшее раньше аккуратным свёртком: порванная обёрточная бумага, рассыпавшаяся от удара об пол чёрная коробка то ли из фибры, то ли из картона, судя по виду, пара разбитых бутылок, от разлившегося содержимого которых в ноздри шибало знакомым с детства запахом фотофиксажа и много чёрных конвертиков, часть из которых при ударе раскрылась, являя взгляду лопнувшие стеклянные квадратики. Когда-то в детстве, на дедушкином чердаке я находил такие же в ящике со старым коробчатым фотоаппаратом и десятком брошюр по фотографированию, изданных частью в двадцатые годы, когда мой дед ещё бегал в школу, частью - вообще до революции. От нечего делать, помню, я их тогда перечитал: уже в то время мне были интересны всякие технические знания. Жаль, не всё запомнил: 'теория без практики мертва', как сказал кто-то из великих. Так что уверенно распознал в стёклышках архаичные фотопластинки. Впрочем, архаичными они были бы там, у нас, в двадцать первом веке. Может быть, даже антикварными. А в это время такое - если и не последняя новинка, то уж во всяком случае - хайтек.

Да... Нехорошо получилось.

–  Прошу прощения, прекрасная пани! Это моя вина, что так случилось. Мне так неловко. Разрешите, я компенсирую ущерб. Вам больно? Позвольте взглянуть, что с рукой: я умею оказывать первую помощь.

–  Отнюдь! Я абсолютно здорова! Но извинения ваши принимаю.

О, как осаночка-то изменилась! Голова вздёрнута, лицо такое неприступно-гордое... а в глазах всё равно слёзы стоят... Обиделась девонька.

Из-за прилавка к нам подбежал продавец: то ли приказчик, то ли тот самый I. Бунша собственной персоной. Бейджиков сейчас носить не принято, а на лбу, как говорится, не написано. Засуетился, захлопотал, недовольный беспорядком в торговом помещении, зачастил делано-сочувственно:

–  Ах, какая неприятность! Да как же можно так неосторожно с дверями! И вы, шановна паненка, - надо же крепче держать! Такая дорогая покупка - и вдребезги! Ах-ах! Но за поломку магазин ответственности не несёт: хрупким предметам падения возбраняются, фирма ни в чем не виновата! Вы уж извините, но из-за случившегося магазин временно закрывается. Ах, какой убыток торговле! Прошу вас, шановна паненка, прошу шановного пана покинуть помещение! Магазин закрывается!

–  Погодите, уважаемый! О каких убытках для торговли вы говорите? Единственные убытки от моей неловкости понесла только пани. Пани...

–  Домбровская! - Осанка девушки становится ещё горделивее, лицо торжественное, как у статуи в костёле.

–  Да, пани Домбровская. И я готов по мере сил компенсировать эти потери. А вы-то что теряете? Не пойму.

–  Как шановный пан не понимает?! Ведь теперь придётся всё закрывать, прибраться, проветривать - покупатели не смогут зайти! А не смогут зайти - не смогут и купить ничего. А не смогут купить - уйдут к конкуренту. А если кто-то почувствует, как неприятно пахнет сейчас химические вещества и расскажет людям, что у Бунши в магазине невозможно дышать - то сюда вообще больше никто не придёт, кроме полиции. И полицейские придут, конечно, не за покупками, а за штрафом. Откуда такие деньги у бедного человека? Придётся всё бросать и идти по миру с котомкой, чтобы хоть подаянием прокормить жену и чад своих!

Нет, в продавце явно пропадает талант великого театрального трагика. Он так картинно жестикулировал, играл на полутонах голоса, столь выразительно пользовался мимикой, что вполне бы мог без репетиции сыграть, например, Шейлока в любом провинциальном театре, несмотря на полное отсутствие семитских черт.

Вероятно, жителя патриархального девятьсот пятого года ему и удалось бы развести не 'компенсацию' ещё и магазину, хотя фактически ущерб понесла девушка. Но со мной такое не проходит...

–  Не нужно так переживать, уважаемый. Надеюсь, до котомки дело не дойдёт ни у вас, ни у ваших детей, дай им бог здоровья. Но если вы так резво будете выставлять за дверь потенциальных клиентов - это точно не способствует вашему бизнесу. Или вы думаете, что я зашёл исключительно затем, чтобы таким экстравагантным способом познакомиться с очаровательной пани Домбровской?

Кстати, - повернувшись к девушке, я в лучших традициях джентльменства приподнял шляпу, чуть склоняя голову, - позвольте представиться. Станислав Трошицинский, инженер-технолог.