Граф отпустил руку княжны и хотел последовать за князем, чтобы между ними не осталось недопонимания, но Светлана удержала его руку и одними губами прошептала:

— У меня в спальне слишком светло днем…

Граф улыбнулся:

— Сегодня я запру вас в гостевом гробе. В нем темно. Я проверял.

Они медленно двинулись к лестнице, и графу показалось, что Светлана вновь жива, так медленно, совсем по-живому она переставляла неживые ноги. Он еще сильнее сжал ее руку, словно боялся, что Светлана может оступиться. В доме царила тишина, словно тот полностью вымер, и граф вздрогнул, когда неожиданно в распахнувшейся двери первого этажа возник Федор Алексеевич в изысканном полосатом костюме, а следом за ним Раду, так и не расставшийся с пальто. Только графу некогда было рассматривать своего воспитанника — он почувствовал на себе тяжелый взгляд княжеского секретаря и потупился, а когда поднял глаза, прапрадед жены показался ему ниже ростом, но вот Басманов снова вырос до прежних размеров, и граф догадался, что Федор Алексеевич просто-напросто запнулся за порог.

Одного взгляда на Фёдора Алексеевича было достаточно, чтобы усомниться в правильности народной поговорки про ворона. Этот выклюет глаз и слова не скажет. Фридрих заметил, как собрались складками рукава полосатого пиджака — упырь сжал кулаки. Граф фон Крок сильнее стиснул Светлане руку и не отступил ни на шаг.

— Мы просим вашего благословения, — прошептала графиня в звенящей тишине едва слышно и снова заставила мужа поклониться в пояс.

— Долгие лета вам, дети мои! — проговорил Федор Алексеевич таким же шепотом, как и внучка, и отодвинул оборотня в сторону. — Я не подношу к вам икону… Уж не обессудьте! — он даже хохотнул. — Велеть убрать все распятия с иконами?

Глаза в глаза. Нет, у Басманова они темнее и опаснее.

— Позвольте нам провести этот день в комнате для гостей? — все тем же шепотом проговорил граф фон Крок. — И ещё прошу оставить Раду стеречь нас под дверью. Хотя если у вас имеются ключи от гробов…

— Гроб с ключами у нас был только один, и он, увы, разбит, — Федор Алексеевич едва заметно кивнул в сторону внучки. — Позвольте мне предложить вам свой гроб, дети мои?

— Мы хотели бы остаться в нижнем этаже с Раду, — настаивал граф на своей просьбе.

— Вы переживаете за себя или за него? — Басманов потрепал оборотня по хрупкому плечу. — Слуги не отвечают за деяние господ… Во всяком случае, теперь… Но вы вольны не доверять мне, когда я говорю, что беру господина Грабана под свою опеку.

— Я доверяю своему чутью, — проговорил граф ещё тише, но жёстче. — Позвольте мне сделать так, как велит мне сердце.

— Да совет вам и любовь… Кажется, именно это оно повелело вам сегодня. И не тревожьтесь зря. Я тоже буду рядом… По коридору направо. Найдёте меня по рыбьему духу.

Тут скрипнула дверь верхнего этажа, и на лестницу вышла Арина Родионовна, держа в руках узелок. Вместо белого на голове ее был чёрный платок. В полной тишине старушка начала медленно спускаться к ним. Граф видел, как сжались губы Светланы при приближении няньки, как дрогнули ресницы, когда в тишине зазвучал старушечий голос:

— Упокой Господи душу твою, горлица ты моя неразумная.

Светлана рванулась к няньке и упала коленями на ступеньку. Стоя на две ступеньки выше сухонькая старушонка горой возвышалась над коленопреклоненной воспитанницей, ухватившейся за ее передник.

— Не брани, родимая, и так на душе тошно.

Арина Родионовна лишь головой покачала. Не опустила своей скрюченной руки на русую голову Светланы, хоть и ждала та ласки от бывшей няньки.

— Душу… — прошамкала нянька беззубым ртом. — Душу-то ты сгубила, и отца с матерью осрамила, бесстыжая… Ну где ж это видано, чтобы русская княжна…

— Хватит, нянюшка!

Светлана вскочила на ноги.

— Не суда прошу, а милости! И…

— Держи вот! Да не будет и Бог тебе судьей!

И Арина Родионовна медленно прошаркала обратно во второй этаж. Светлана провожала ее взглядом, прижав к груди заветный узелок. Хлопнула дверь, и лишь тогда молодая графиня медленно обернулась к мужу.

— Проклянет ведь…

— Любовь не умеет проклинать, — проговорил Фридрих и подал жене руку.

Однако Светлана продолжала обеими руками держаться за узелок.

— Уж не саван ли она тебе вручила? — раздался из дверей громкий голос Фёдора Алексеевича. — Что на лестнице стоишь? Здесь ставень нет. Пора и благоразумие заиметь, от коего при жизни отреклась ты за ненадобностью.

Рука графа вновь скользнула по щеке жены, но взгляд Светланы показался ему настолько суровым, что трансильванец не решился и слова сказать в ее защиту, лишь покачал головой и первым шагнул в придерживаемую Басмановым дверь.

— Дочитайте мне стих, который вы не дописали на моей руке, — попросил Фридрих, как только Раду прикрыл дверь.