— Я должна прочитать вам еще одно стихотворение Федора Кузьмича. Он подсунул его под дверь моей спальни, когда в последний раз был у нас в доме. Отец сжег записку, но я помню каждое слово. Кто дал мне землю, воды, огонь и небеса, и не дал мне свободы, и отнял чудеса? На прахе охладелом былого бытия природою и телом томлюсь безумно я.

Граф осторожно коснулся губами ледяного белого лба и прошептал:

— Я сам переговорю с князем.

— О, нет! — в голосе Светланы послышалась мольба. — Молчите! Умоляю вас, молчите!

Она разжала пальцы и уперлась руками в грудь мужа, и тому пришлось отступить на шаг, чтобы удержать равновесие — Светлана перестала быть хрупкой девушкой, которую стоило поддерживать, чтобы ее ненароком не унесло ветром.

— Я сама должна объясниться с отцом, — голос ее был холоден, как и тело.

Она замолчала, но через секунду уже тараторила, силясь обернуться на парадную дверь родительского дома и все никак не решаясь сделать это:

— Отец выслушает меня и поймет. Я верю, что поймет.

— Светлана, — руки графа мягко легли на дрожащие плечи жены и принялись разглаживать белоснежный воротник, на который не попало ни единой капли ее крови. — Я теперь несу за вас полную ответственность, и вам вовсе не следует опасаться родительского гнева…

— Ах, пустое, пустое… — Светлана замахала на растерянного графа своими белыми, словно лебединые крылья, руками. — Вы ничего не понимаете, Фридрих! Да вы ничего и не можете понять в нас, русских. Пустите меня наконец! Я не могу, не могу… О, как режет глаза свет, как же ярка эта белая ночь… Идемте в дом скорее, не то я ослепну!

Она рванулась к парадной двери с быстротой лани, но граф все же успел поймать ее за руку, чтобы самому отворить тяжелую дубовую дверь. Однако лишь скрипнули старые петли, вся решимость тут же оставила Светлану, и она с таким неистовством сжала руку графа, что тот поморщился от боли. Затем притянул жену к себе, чтобы оторвать от двери, за ручку которой Светлана неожиданно ухватилась, словно решилась сбежать. Дверь с грохотом закрылась, и граф с опаской взглянул на потолок, под которым звякнули хрусталики люстры.

— Фу… — непроизвольно выдохнул он и ласково прошелся пальцами по холодной щеке жены, убирая волосы за ухо.

Лицо Светланы оставалось гипсовой маской. Однако дикий блеск в глазах выдавал сильнейшее волнение.

— Идемте, — позвала его сама Светлана.

Граф улыбнулся и потянул Светлану к лестнице. К удивлению, безлюдной, хотя своим появлением они наделали немало шуму. Было тихо даже за дверью кухни. Во дворе молчали и Тахи, и зебры. В передней их тоже никто не встречал. Светлана высвободила руку и стала на ощупь поправлять воротник, хотя граф и заверил ее, что на шее не осталось даже следа от его ногтя. Она с досадой махнула рукой, и Фридрих вновь взял жену за руку и примерился к мелким шажкам красных ботинок.

В столовой тоже оказалось пусто. Князь Мирослав и княгиня Мария сидели на диване в гостиной. Из-под расстегнутого пиджака князя виднелась аккуратно застегнутая жилетка и расправленный шейный платок. Княгиня же оделась в простой ярко-синий прогулочный костюм, который полностью скрыл ее шею. Напряженную и тонкую. Как и утром, Мария теребила перчатки, и было непонятно, вернулась княжеская чета с прогулки или так и не вышла из дома. Князь хотел было подняться навстречу вошедшим, но колени его подкосились, и он осел обратно на диван, а княгиня осталась неподвижна, лишь ее перчатки тихо спланировали на пол.

Повисло молчание, которое нарушалось лишь тихим, но сейчас таким громким тиканьем настенных часов, отсчитывающих последние минуты белой ночи. Ничье сердце учащенно не забилось, но граф фон Крок сильнее сжал руку графини фон Крок. Светлана потянула его вниз, и теперь они вместе, как когда-то она одна, в пояс поклонились княжеской чете. Затем выпрямились и остались недвижимы. Светлана не проронила ни слова, хотя все и видели, как она несколько раз размыкала свои синюшные губы.

— Князь!

От тихого голоса графа Мирослав вздрогнул и перевел на трансильванца потемневший взгляд.

— Прошу вас с этой минуты считать Светлану графиней фон Крок.

Лицо князя не изменилось. Даже короткая светлая бородка не дрогнула — он смотрел мимо дочери и ее новоиспеченного мужа в пустоту дверного проёма. Граф же скосил глаза на диван: пустой — княгиня незаметно исчезла, лишь ее белые перчатки остались лежать на полу. Он спешно вернул взгляд на лицо князя и лишь спустя долгое мгновение заметил протянутую руку. Крепко пожал ее и замер, не смея первым разжать рукопожатие, чтобы ненароком не нарушить какого-нибудь неизвестного ему обычая. Тогда князь резко вырвал свою руку, молча развернулся и, отбивая секунды в такт часам каблуками начищенных ботинок, медленно двинулся в сторону своего кабинета.