Граф покачал головой:

— Прошу меня простить, Светлана, но я ужасно хочу спать. Такое чувство, что Федор Алексеевич подсыпал в кровь зелья… Пусть и не любовного, но явно одурманивающего. Глаза так и закрываются, чтобы увидеть прекрасный сон, в котором снова будете вы, Светлана… Как под вашим чудесным лоскутным одеяльцем.

Спина Светланы напряглась еще сильнее, и пожар на лице вспыхнул с прежней и даже возросшей мощью.

— Я сейчас закрою глаза, и вы сможете раздеться.

— Позвольте мне остаться одетой.

— Я ни в коем разе не желал вас смутить, — говорил граф, нисколько не поменявшись в лице. — Конечно же, воспользуйтесь ширмой! Возможно, вы даже захотите принять ванну — из крана течёт и горячая, и холодная вода… И, поверьте, ее шум тоже не потревожит моего сна.

Она бы сейчас с радостью бросилась в прорубь, будь на дворе зима. Принимать ванну, имея за стенкой постороннего мужчину — нонсенс для княжеской дочери. Неужели граф этого не понимает? Или он потешается над ней?

— Я могу прилечь и в одежде! — и Светлана действительно нагнулась, чтобы ослабить шнурки ботинок. — Это не сарафан, и даже если я сумею справиться со всеми крючочками без посторонней помощи, то у меня уйдет на одевание больше часа… — говорила она, не поднимая головы, и когда краем глаза заметила на губах графа усмешку, выпрямилась, так и оставшись в ботинках. — Не тревожьтесь обо мне, Фридрих, — звонко отчеканила она. — Здесь не так душно, как вам кажется.

Граф качнул головой.

— Я тревожусь за мнение, которые вы сейчас составили обо мне. Если вам нужна моя помощь, то, поверьте, я видел достаточно женских тел, чтобы не позариться на ваше. Так что можете быть спокойны со мной наедине, спешу в который раз заверить вас в том.

Под его осуждающим взглядом Светлана сжалась еще больше.

— А потом? — голос ее дрогнул. — Когда мне потребуется уйти, вы сумеете проснуться, чтобы помочь мне одеться?

Теперь глаза отвел вампир.

— Мне жутко неловко перед вами, княжна, за такое мое варварское гостеприимство, — улыбнулся он устало. — Не подумайте, что мы в деревне все такие… Просто это не мой день, наверное. Я даже не в силах почитать вам стихи. Гейне, например, в оригинале…

— Не переживайте, не переживайте, — поспешила заверить его княжна. — Я сама вам почитаю, чтобы вы быстрее уснули. Но не про Светлану. Другое…

В порыве она совсем по-детски подтянула к подбородку ноги и тихо запела колыбельную, написанную Константином Бальмонтом на рубеже веков:

— Липы душистой цветы распускаются… Спи, моя радость, усни! Ночь нас окутает ласковым сумраком, в небе далёком зажгутся огни, ветер о чем-то зашепчет таинственно, и позабудем мы прошлые дни, и позабудем мы муку грядущую… Спи, моя радость, усни! О, моя ласточка, о, моя деточка, в мире холодном с тобой мы одни. Радость и горе разделим мы поровну, крепче к надёжному сердцу прильни. Мы не изменимся, мы не расстанемся, будем мы вместе и ночи и дни. Вместе с тобою навек успокоимся… Спи, моя радость, усни!

Княжна не знала, как долго сидела на кровати прежде, чем решилась спрыгнуть с нее, чтобы, сбросив наконец ботиночки, на цыпочках выйти на середину комнаты: глаза графа были закрыты, но она все равно задержалась над ним на мгновение, испугавшись, что Фридрих просто притворяется, что уснул. Сердце бешено колотилось, и Светлана впервые почувствовала, насколько душно в комнате, или же ее просто бросило в жар от задуманного. На мгновение Светлане даже захотелось, чтобы граф проснулся. Однако трансильванец никак не отреагировал на ее приближение: восседал на простом деревянном стуле мраморной статуей, белее собственной сорочки, скрестив руки на сведенных коленях.

Наконец Светлана осмелилась подойти к стулу вплотную и впервые без тени румянца взглянула в бесстрастное лицо вампира, отметив почти в голос, что оно чертовски прекрасно в спокойствие смерти — густые черные ресницы скрывали предательскую синеву под глазами, а выпитая в ресторане кровь вернула губам яркость, и княжне вдруг до безумия захотелось сорвать с них поцелуй, на который она никогда не решится наяву. Пусть же его сон станет на миг ее реальностью!

Светлана склонилась к графу, но губы ее замерли в миллиметре от его губ — нет, так не может вести себя княжеская дочь! Будто она жалеет, что-то страшное, над чем она рыдала на груди графа в таксомоторе, не случилось.