Южная торговая дорога была пустынна. Кйорт пересек ее, стараясь, несмотря на кажущуюся безлюдность, остаться незамеченным, и углубился в пролесок. Там он притормозил и достал аарк. Желтоватый бивень покрылся глубокими порами и стал похож на изъеденный морем известняк. Ходящий налитым багровостью взором осмотрел окрестности, чуть покачивая оружием, словно пытаясь зачерпнуть воздух: все спокойно. Преследования не наблюдалось. Кйорт спрятал оружие, слегка сдавил коленями бока коня, и тот послушно пошел мелкой рысью. До Шинакского леса далече, потому медлить не было возможности. Теперь путь его был другим, но все так же четко обозначенным. Шинакский лес, потом на юго-восток, до Зимморских холмов, а там вдоль них до Аргоссов. Затем было два пути: попытаться самому пересечь горы либо же проехать еще восточнее и в приграничной крепости нанять проводника. К сожалению, даже ходящему необходим был проводник, когда дело касалось неизведанных и опасных территорий, коими являлись как сами горы, так и Пустоши за ними. Ходили слухи, что Пустоши названы так не потому, что полноправными хозяевами были там песок и ветер, но потому, что жизнь там была совершенно невозможной. Древние манускрипты говорили, что они появились более тысячи лет назад, но как и почему — доподлинно никто не знал. Однако твари, обитающие в этих землях, оказались жуть до чего опасны, а сама природа противилась всему живому. Вот почему там Пустоши. Просто и всем понятно, чтобы не путаться в многочисленных «ужасная земля», «пристанище душ», «дно колодца», «выгребная яма» и тому подобных местных названиях. «Пустоши» понимали все.

К полудню солнце уже безжалостно поливало землю жаром. Хигло давно перешел на дробный шаг, а Кйорт, борясь с искушением содрать с себя последнюю рубаху, стоически терпел жару. Вот чего не переносила бледная кожа йерро — это солнца Немолчания. И если за долгие странствия руки и лицо привыкли к яркому светилу, то другие части тела почти наверняка обгорят и вскоре покроются мокнущими волдырями, после чего с них начнет сползать кожа, словно у змеи. Редкий вереск или кустарник едва ли могли дать достаточно тени, чтобы переждать несколько часов, да и ждать Кйорт не хотел: следовало двигаться. К вечеру он достигнет леса и там найдет и пищу, и воду, и укрытие от непогоды, к коим причислял и подобное пекло.

— Не мороз, так жара, — пошутил вполголоса ходящий.

Хигло повел ушами, прислушиваясь.

— Ничего, дружище, — Кйорт похлопал коня по шее, — это мысли вслух. Всего лишь мысли вслух. Вот доедем до леса, там и передохнем. Родник-то мы уж сумеем отыскать. Или речушку какую. Будет и вода, и сколько угодно травы. Потерпи.

Хигло, будто поняв смысл сказанных слов, пошел чуть быстрее.

* * * *

Что должен ощущать человек, чудом избежавший смерти? Упоение, эйфорию, упадок душевных и физических сил? Должен ли он рыдать или кричать? Должно ли у него бешено колотиться сердце? Боцман мог дать ответ на все эти вопросы. Когда его, отчаянно цепляющегося за обломок мачты, несло в прибрежный котлован, едва ли он думал, что это многим лучше проплывающей мимо акулы. Закрытые перед броском глаза, мелькнувшее светлое брюхо и отчаянный крик боли, раздавшийся рядом, когда она за раз откусила лодыжку у юнги. Мог он рассказать и о душевной боли, когда резко ударил юнгу, лишив того сознания. «Уж лучше так. Уж лучше было так», — утешал он себя и был не в силах отвести взгляда от медленно погружающегося тела юноши, на которое налетело несколько прожорливых тварей, отрывая от того куски. Так, вжавшись в мачту, время от времени видя и проплывающих совсем рядом морских убийц, и отчаянно бьющихся на поверхности истерзанных людей, многих без конечностей, вокруг которых расплываются темные красные пятна, боцман выжидал. Одна акула проплыла настолько близко, что едва не оцарапала грубой шершавой кожей ногу моряка, что означало бы неминуемую смерть.

Вскоре волны принесли его к берегу. Морская пена, водовороты, бьющие в глаза солнечные лучи, отражения в воде, дым, отдаленные крики последних выживших, плывущие безмятежные облака, кровь, потроха, скрюченные трупы — все смешалось в чудовищную картину безумного художника. Боцмана потянуло вниз вместе с куском дерева, к которому он словно прирос. Большими усилиями Ларс заставил себя расцепить руки и стал отчаянно грести. Нет, акульих челюстей тут уже бояться не стоило, рыба не пойдет в такие бурные воды, ибо здесь есть зубы пострашнее акульих — подводные скалы. Вода закрутила, завертела и понесла бьющегося в волнах человека прямо на ряд каменных кольев. Боцман почувствовал, как жаркая боль расколола его бедро и разлилась по телу. Он закричал, но волна тут же накрыла его. Соленая тяжелая вода заглушила крик и сдавила горло. Боцман в последний момент увидел, как его несет прямиком в скалы, но бороться сил уже не осталось. И на грани погасшего сознания уловил, как какая-то мягкая и быстрая змея или что-то очень похожее на дивное щупальце, бледное, покрытое странными цветами, словно лиана ожившего внезапно дерева, ухватила его за шиворот. Потом удар и темнота.

Ненадолго. Судя по тому, что над морем все еще гулял дым, а солнце нисколько не изменило своего положения на небе, прошло не более часа, а может, и вовсе несколько минут. Ларс лежал на камнях у самого прибоя. Нога ныла, ломило все тело от многочисленных ссадин и мелких порезов, словно его протащили по рассыпанным гвоздям. Да, похоже, так и было. Не по гвоздям, но по острым прибрежным камням. Боцман хотел подняться, оглядеться, но сил не было. Над ним витала смутная тень. «Слишком яркое солнце», — подумал он. Отчего так ярко? Желтый поток слепил его, сливаясь с пронзительной синевой. И снова он увидел нависшую тень. Что это? Кто это? Зверь? Человек? Боцман снова захотел подняться, но на это раз ощутил мягкое, почти нежное прикосновение к груди.

— Лежи, — голос ласковый, словно шелест листвы, — лежи, рана еще кровоточит.

— Кто ты? — просипел боцман, силясь рассмотреть спасительницу.

— Ты с корабля? — не отвечая на вопрос, спросил голос.

— Да, — боцман ворочал головой.

— С «Моржа»? — так же ласково спрашивал голос.

— Да, — снова ответил боцман, с удивлением и радостью замечая, что боль отступает, отходит на второй план, а по бедру расползается покалывание, как бывает, если отсидеть ногу.

— И что же случилось? Скажи мне, — тень приблизилась, заслонила солнце, и Ларс смог рассмотреть большие зеленые, чуть раскосые глаза.

— Пожар, пожар… Пить, — попросил он слипшимися разбитыми губами.

Видать, о скалы его приложило лицом.

Тень исчезла, дав возможность солнцу вновь ослепить человека. Боцман почувствовал, как его приподнимают за затылок, а у губ появилось горлышко фляги. Он жадно сделал несколько глотков.

— Перен? Пожар на судне? — голос лился мягко, как патока, расползаясь в сознании боцмана.

— Это все он. Я клянусь. Это все он подстроил… — моряк закашлялся, но вода придала сил. — Этот проклятый попутчик. Я уверен, что это он спалил нашу посудину!

— Он? — в голосе послышались удовлетворение и воркующие нотки, словно у довольной кошки, что трется о ногу хозяина. — Невысокий высокородец, поджарый, но крепкий, с волосами краски... цвета смога? Он в этих местах сошел?

— Вы знаете его? — засипел боцман с клокочущей злостью. — Раздавил бы таракана… Как зовут его?

— В очередь вам. А она долгая, — послышался смешок.

Он снова увидел глаза. Они медленно приблизились. Ларс почувствовал странный запах меда и хвои, идущий от волос спасительницы, и дыхание у самого уха.