Короче, буза выходит. Крутая, как долго вареное яйцо.

ФИЛЬКИНА ГРАМОТА

Хозяин держал в руках книжку в синем ледериновом переплете, на котором было написано «Библиотека поэта». И снизу «ДЕНИС ДАВЫДОВ».

Книга вздрагивала. И, наконец, перекочевала в мои руки.

Я раскрыл том. Оттуда выпал желтый тетрадный листок. Я подхватил его на лету:

– Филимон, – твердым голосом изрек хозяин, – как к специалисту обращаюсь. Верю – определишь. У тебя ведь ум безошибочный.

Я помялся и покраснел. В нужных местах умею это делать. Иногда этот драйвер, вставленный старыми электронщиками, полезен:

– Не имею, господин Бузаев, к этому никакого отношения. Не моя писанина. Коротким своим носом чую – не моя. Пыль веков!

И умолк, удовлетворенный своим корректным ответом.

– Так просканируйте, повелеваю!

Я осторожно принял тонкую эпистолу, понюхал ее, как нюхают цветы, когда их получают в подарок. С шумом.

– Порой и мы ошибаемся. Несовершенны. Но кое-что понять можно. Писано давно, в середине двадцатого века. Тэк, тэк… Группа крови – вторая. Потожировые? Минуточку, – специально закатил глаза. – Написал это, то ли Золотарь, то ли Золотарев… Петррр Степанович….

 Я прищелкнул пальцами:

– Много, ох, много неясного… И где написано, тоже – тайна… – А Вы ее где нашли?

– В книге. А книгу купил в букинистическом магазине «Жили–Были». Тогда существовали такие магазины, принимали старые книжки и тут же продавали их.

– Зачем?

– Люди любили читать.

– Я вот понял, что у вас вся семья любит читать…

– Ндаааа…

– Это называется атавизм.

– Что-то вроде копчика у человека, остатка хвоста, – утвердительно спросил хозяин. – Или слепого отростка, аппендикса. Ненужные вещи.

– Не скажите. Бог не делает ничего ненужного.

– Бог? Это говорите Вы, продукт научной цивилизации. Смешно слышать.

– Почему же? Сейчас я – Денис Давыдов, гммм, – Филимон поперхнулся словом. – Копия Дениса Давыдова, ожившая, живая… Ёра… Я верю в существование Бога.

– Я уже забыл, что это – ёра. Да и букву «Ё» из словарей выкинули на помойку.

– Ёра – веселый человек, ну и дуэлянт, как Бурцов.

Мне подумалось, что хозяин грустит, повторяя: «ёра, ёра».

– Не переживайте, Ваша Лена в красном сарафанчике находится сейчас в кафе близ Дома журналистов, заказала два национальных блюда таратор и баницу. И Ваша Лена перебирает телефонные буковки, пишет, что она по-прежнему вас любит. Потом удаляет эти буквы. Напишет – удалит. Напишет – удалит.

– Наверно, сомневается. А потом… Таратор? Что это? Вроде русской окрошки?

– Так точно, – я вытянулся.

И добавил:

– Вначале протараторит, и вслед побанится.

В МЕДВЕЖИЙ УГОЛ

На обитом зеленым сукном столе, вроде биллиардного, только без бортиков, возлежали два конверта. В первом была та самая записка, найденная в книге «Денис Давыдов. Библиотека поэта», во втором – письмо от Лены Бузаевой. От жены.

В нашем царстве-государстве еще существовала почта для бумажных отправлений. Ее оставили для тех, кто скучает по натуральному, древнему миру. Эта почта была дорогой, и она дорожала с каждым годом. За блажь полагалось платить.

Меня будто заколдовали. Я время от времени открывал конверт с письмом Лены. Перечитывал его. Лена писала о своем отдыхе. Весело, не сердито. Мне нравился стиль. Потом я складывал письмо вчетверо. И опять засовывал в конверт.

Какой-то морок.

 Минут через пять я снова вынимал и читал Ленино послание… Я ловил себя на абсурдной мысли, что боюсь, а вдруг это послание с «поцелуем» в конце исчезнет, растворится в общей нашей бузе. Вон ведь – она писала, что любит, а потом – удаляла. Если Филимон не врет.

В нерушимости другой, желтой, записки я был стопроцентно уверен. Цидуля живет уже чуть не целый век. Более того я, а не Филимон, не Маша с Мишей, разгадал заветный вензель «ВМ». Это было словосочетание – Верхняя Маза. Родина моего отца и последнее пристанище партизана Дениса Давыдова.

И в чертеже-то я кое-что прояснил. Разобрал бисер почерка: «Дорог!» Кто дорог? Что дорого? Абракадабра и только. Все ж осенило. Ведь стрелка ведет от слова «Дорог!» к ясным инициалам «ВМ», Верхняя Маза. Дорог, дорог… Но вывернем слово наизнанку. Так и есть – это «!гороД». Такая нехитрая конспирация. Из города – ехать в Мазу.

Я потянулся было за письмом Лены, но тут постучали. Вошел Филимон с деловитым лицом. Белая прядь на голове искусственного гусара подобострастно дернулась.

Я уже знал, что буду говорить. Я решился:

– Кирилла Петрович Троекуров из повести вашего друга месье Пушкина послал гувернера к медведю в клетку. Я не так жесток.

– Не так жесток, – эхом вторил робот Филимон.

Наш век все же преобразовывал любителя бузы, ёру – в мелкого чиновника. Гусар шаркнул ногой.

– Так вот, Филимон Прокопьевич, так, кажется, Вас звать?