— Частью меня, — поправил его скрипач, — хорошо, пусть так все и будет. Уже сегодня твое желание сбудется. Но я не думаю, что это тебя обрадует.

Я сделала несколько шагов к выходу и застонала. У меня было такое чувство, что я растянула все связки в паху — каждый шаг давался с трудом. Скрипач подхватил меня на руки и понес домой. Все, кто стоял до этого на нашем пути, почтительно расступались, пропуская его и боясь заглянуть в эти глаза, в которых плескалась раскаленная лава. Теперь никто из собравшихся не сомневался в том, кто находится перед ними.

Дверь мастерской за нами захлопнулась сама, хотя никаких порывов ветра и сквозняков в подвале быть не могло. Я посмотрела ему в лицо и встретилась с грустным, виноватым взглядом Ника, дьявол вновь покинул его. Слишком поздно…

— Прости, — тихо произнес скрипач, — я не смог с ним справиться. Он появился так неожиданно…

— Не смог или не захотел? — спросила я тусклым голосом, потому что теперь это для меня не имело никакого значения.

— Ты права, — вздохнул Ник, — наверное, если бы я и сам этого не хотел, я смог бы с ним справиться, но… Пойми ты, я живой человек…

— Сволочь ты, — устало прошептала я, — сволочь. Ненавижу тебя! Знал бы ты, как я тебя ненавижу!

— Знаю, — он опустил голову, чтобы не смотреть мне в глаза.

Я просидела в ванной не меньше трех часов. Выбираться мне совершенно не хотелось. Мягкий плеск воды успокаивал. Мне уже не было больно. Кажется, что я вообще больше ничего не чувствовала. В душе образовалась пустота: ни боли, ни стыда, ни обиды — ничего, только холод. Что они со мной сделали? Еще неизвестно, что хуже. Я боялась, что мне выпотрошат тело, но эти твари решили ограничиться тем, что выпотрошили мне душу. Я даже не плакала — не было ни сил, ни желания.

Самым ужасным во всей этой мерзкой и жуткой истории было то, что я сама согласилась, никто меня не принуждал и не насиловал. Я так испугалась за свою шкуру, что все остальное представлялось мне не таким уж трагичным. Теперь же я думала иначе. Вспомнились горящие, возбужденные взгляды этих отморозков, которые неотрывно смотрели на нас. Я видела в них желание, они тоже хотели поучаствовать в этом скотском ритуале.

Выбравшись из ванны, я долго, старательно терла полотенцем кожу, как будто это могло избавить меня от тех воспоминаний, которые теперь отравляли мне душу. Даже себе самой я не могла признаться, что хотела этого, конечно, не так, иначе, без всей этой сумасшедшей публики, вдвоем, наедине, но ведь хотела же!

Да и что такое, если подумать, дьявол?

Это же наши желания, которые он вытаскивает на свет и услужливо исполняет, прекрасно понимая, что последует за этим. Теперь я твердо решила никогда больше не впускать в свой дом ни его, ни Ника. Только с трудом представляла себе, как можно это сделать. Если дьявол чего-то захочет, то запертая дверь для него не является серьезной преградой. Я вспомнила, что Галка, когда вся эта история только начиналась, притащила мне банку со святой водой. Она специально для этого ходила на Крещение в церковь.

Я тогда спрятала банку в кухонный шкаф, собираясь потом, когда подруга уйдет, вылить воду в мойку, и благополучно о ней забыла. И хотя времени с тех пор прошло не так уж много, но все изменилось.

Даже не одевшись, я метнулась в кухню и трясущимися руками достала Галюнин «подарок». Возможно, это мне не поможет, но надо же было хотя бы попытаться. Кроме Басмача, который ушел гулять, у меня не осталось больше никаких защитников и никакой защиты.

Как сомнамбула, ничего не соображая, я ходила по квартире и расплескивала святую воду повсюду в надежде, что она оградит меня от визитов дьявола. Я надеялась, но уже не верила в это. Хотелось хоть как-то себя успокоить. Перед дверью в свою комнату я замерла, глядя в висящее в коридоре зеркало. Боже, как я изменилась всего за одни сутки! Меньше чем за сутки. Нет, я не постарела, я стала другой, совершенно другой. Тяжело вздохнув и брызнув на зеркало из банки, я вошла.

В комнате что-то случилось в мое отсутствие. Мне даже показалось, что я забыла выключить свет. Лишь взглянув в окно, я поняла, что происходит. Полыхал заброшенный дом. Он горел так ярко, как будто его облили бензином и подожгли сразу со всех сторон. Языки пламени опалили растущие рядом деревья, и только-только появившиеся на свет глянцевые ярко-зеленые листочки почернели, скукожились и осыпались.

— Гори, гори ясно, чтобы не погасло, — с каким-то садистским наслаждением произнесла я. — Все сгорите до единого, живьем!

Если бы кто-нибудь когда-нибудь раньше сказал мне, что я могу желать такой жестокой смерти человеку, я бы, скорее всего, оскорбилась. Но теперь, всматриваясь в пылающий дом, я всем сердцем хотела, чтобы из подвала не выбрался ни один человек, чтобы все эти отморозки, для которых человеческая жизнь ничего не стоит, остались там, в огне. Я не помнила их лиц, не знала их имен, но понимала, что, пока они живы, я не смогу избавиться от омерзительного чувства унижения и боли, поселившегося у меня в душе после этой ночи. Я буду идти по городу и в каждом прохожем видеть кого-нибудь из той безумной толпы, которая окружала меня в это чертово полнолуние, когда я лежала прикованная на могильной плите, голая и беззащитная. Слезы подступили, и я повторила: