Для меня же он, сияющий, прекрасный и полный жизни, был закрыт.

— Не волнуйся, — вынырнул из очередной дыры Ларс, — дольше месяца мы здесь не задержимся. Все успокоится и вернемся.

От этого «мы» снова хотелось плакать. Не верилось, что я все-таки не одна и в то же время было страшно за Ларса. У человека есть мечта, работа, родители, а он тратит время на какую-то ерунду… На меня. Но протестовать не хотелось, не было ни сил, ни желания. Все-таки это очень приятно, когда о тебе заботятся.

— Давай-ка вон туда заглянем, — указал Ларс на очередные развалины.

В отличие от прошлых, это здание когда-то было двухэтажным. Крыша провалилась, часть стены развалилась, осев на землю грудой кирпича. Но за ней щерилось осколками стекла подвальное окошко. Крохотное, только-только проскользнуть.

Внутри уже кто-то оборудовал жилище, но судя по слою пыли и кучкам песка, давным-давно сюда не заглядывал.

— Отлично! Тут даже плита есть! Притащу газовый баллон, выкинем мусор, занавеску повесим…

Я тоже заразилась энтузиазмом Ларса. Ну и что, что мы здесь только до осени? К тому времени страсти поулягутся, можно будет вернуться, а если еще и работу найду…

Снаружи кто-то выругался. И тут же смолк, словно и эти звуки были лишними. Захрустели под ногами камешки, тихо, сторожко.

Ларс прижал палец к губам и кивнул на стоящий торцом к стене шкаф. Покосившиеся дверцы трогать было нельзя, скрип тут же бы выдал нас, но если втиснуться в угол и присесть, натянув на лицо темный капюшон, можно отсидеться.

Ларс прокрался к окошку. И тут же присел, давая мне знак затаиться.

В поле зрения мелькнули ноги в тяжелых форменных ботинках. Армия или полиция? Неужели… облава?

Время от времени в запретке появлялись служители закона. Они прочесывали все более-менее целые здания, заглядывали в подвалы, искали нарушителей. Обычно довольствовались бомжами и наркоманами, на высоту или в сильно разрушенные дома не совались, так что мы спокойно отсиживались в Логове, как и остальные группы. Просто не тренировались в этот день, да старались не подходить к окнам.

Но сегодня что-то пошло не так.

Люди в форме заглядывали во все дыры, во все щели. Даже пытались карабкаться по выщербленным стенам. Наш подвал спасала груда битого кирпича, но ненадолго.

Ларс жестом указал на что-то у меня за спиной. Клочок тени! Такой густой, что не увидеть собственную вытянутую руку. А от окна прикрывает шкаф!

Снаружи донеслись тихие голоса. Заметили!

Я сжалась в комок, Ларс замер рядом. Мы оба, не мигая, следили за ярким пятном — в окошко светили фонарем.

Он скользнул по стене, выхватил дальний угол, мазнул по полу рядом со шкафом.

— Пусто! — послышалось разочарованное.

— Хорошо проверил? Может, заглянем?

— Если тебе так хочется, лезь сам! Я шею в этих трущобах ломать не намерен!

— Смотри! Если упустим, тебе ее сломает Клан.

Сердце ухало где-то в горле. Казалось, его слышали даже на улице, но, потоптавшись возле окошка, люди ушли.

Мы замерли. Слушали, как ходят за стенкой, как переговариваются. Сквозь щели даже долетел запах табака. Настоящего, а не пропитанной ароматизаторами массы.

Снаружи послышались крики, топот, кто-то упал, выругался, куда-то побежал… Шум отдалился и Ларс схватил меня за руку:

— Скорей!

Трогать дверь с проржавевшими петлями означало громко заявить о себе. И мы выбрались так же, как и зашли — через окошко. Скатились с горы битого кирпича, пересчитав, наверное, каждый. И, пригнувшись, кинулись прочь.

И все-таки нас заметили. Засвистели, закричали вслед. Но мы уже знали, как будем уходить.

Никогда я так не бегала, не прыгала по балкам и не рисковала. Казалось, под ногами огонь разлился, задержись хоть на мгновение, и прожжет толстую подошву кроссовок, опалит ступни.

И я бежала. Задыхалась, хватала ртом воздух и — бежала. А рядом мчался Ларс.

Наконец, преследователи отстали. Им снизу не очень удобно было перепрыгивать завалы, они то и дело теряли нас из виду.

Остановились мы только когда голоса остались позади. Согнулись пополам, ловя ртом воздух, и упали, где стояли.

Несколько минут я слышала только свое сердце и шумное дыхание запыхавшегося Ларса. А потом мы переглянулись и рассмеялись. Радом, в унисон, до болящих ребер, до кашля.