Ведь ключ в тайничке - для меня одного, о нем не знает никто, только я и она.

Нет, я не маньяк и не убийца. Убийцы те, кто заставил меня убивать в Афганистане, это они убийцы и маньяки и те, кто ради власти и денег приносят в жертву невинную пожилую женщину, в умышленно поврежденном лифте и одинокого человека, оставившего свои мозги на мостовой, только мне удалось вырваться за красные флажки.
– Я никак не мог остановиться наличие слушателя впитывавшего как губка мой монолог, воодушевляло меня.

– Учись, брат, Андрюха, на ошибках других, на своих учатся только дураки. У нас с тобой нет ни пап, ни мам, опекавших своих чад до самого своего конца. И когда тебе что-то дают, помни, что наступит момент, когда нужно будет расплачиваться и вполне может быть так, что платой будет твоя жизнь. Вот перед тобой пока еще живой пример.

– Мир еще более жесток чем ты, я уверен, уже знаешь на собственном опыте, - он рассеянно и горестно кивнул - жесток и опасен, а сбить с дороги могут не только жажда власти, денег и женщин но даже и неумеренное восхищение твоими способностями.

Я рассказал ему о талантливом графике и химике, за свои поразительные способности прозванный Шаманом (может быть сейчас ты спишь на его кровати), которого более старший Юрка склонил к преступлению, попросив его поделать чей-то больничный лист, продолжительность которого необходимо было увеличить на три дня.

– Как ты думаешь, можно устоять от соблазна, если тобой восхищаются старшие ребята, а для тебя это дело такой пустяк? Он грустно покачал головой, что должно было обозначать: нет, устоять никак не возможно.

– Или маленький Вадик, проводивший все свободное время с различными механизмами, стараясь вникнуть в их суть, в их душу. Да-да, в душу! Полностью разобранный замок или двигатель внутреннего сгорания - это набор разрозненных железок. А если их тщательно собрать, изготовив или отремонтировав недостающие звенья? Механизм начинает функционировать и жить своей собственной жизнью, а если он живет, значит в нем есть душа.

Я рассказал ему о маленьком Вадике, заставившем работать неисправный японский замок для гаража, от которого отказались именитые мастера, и вдохнувший жизнь в старенький мопед, чей неизвестно какой по счету хозяин не пожелавший выбрасывать его на свалку, привел в детдом, сказав, что десять лет тому назад, он был почти как новый и, на котором с неописуемым восторгом носилась вся детдомовская орда. Хмурый и неразговорчивый шофер детдомовского УАЗика в дальнейшем просто не мог обходиться без его помощи во время частых ремонтов вверенной ему техники.

Я надолго замолк, погруженный в нахлынувшие воспоминания о безрадостном детстве, о Юрке. Неисправный револьвер Сереге Илюхину с горстью патронов принес тоже он. С револьвером пришлось изрядно повозиться маленькому Вадику.

Строго-настрого наказав пареньку не высовывать нос наружу как минимум в течение часа и запереться изнутри на ключ, я ласково потрепал его стриженую голову.

Закрыв за собой дверь и, убедившись что он закрывает ее на ключ я метнулся к лазу.

Моросил не переставая дождь, от боли в голове меня слегка шатало. Выбравшись через лаз за пределы усадьбы я, почти не таясь пошел вдоль забора.

Не успев пройти и десяти шагов, я наткнулся на резкий окрик "стоять", и в лицо мне ударил сноп света электрического фонаря. Похоже, что он был здесь один. Обе руки заняты. В одной пистолет, в другой фонарь.

– Руки!..
– приказал голос повелительно-радостно оттого, что томительное ожидание под нудным дождем кончается и за поимку причиталась хорошая награда, наверное обещанные мне двадцать штук. Я начал медленно поднимать руки, закатил вверх под самые веки глаза выкатив белки, пустил изо рта слюну, мелко затряс головой прижимая ее к левому плечу и повалился набок, испуская немыслимый нарастающе-пронзительный фальцет. При падении я старался максимально приблизить свои ноги к его ногам. Наконец я улегся как мне надо, подмяв под себя стебли дикой малины, осыпавшей меня каплями дождевой воды скопившейся на листьях.

Он явно растерялся. Руки его были заняты пистолетом и фонарем. Наконец встревоженным голосом он заговорил, наверное в передатчик, находившийся у него во внутреннем кармане куртки.

– Шеф, шеф, тут какой-то припадочный...

Я сотрясался в конвульсиях стараясь приблизиться к нему ногами как можно ближе и избегая ослепительного света фонаря.

И тут из передатчика я услышал то, чего опасался больше всего, чему мне не хотелось верить до последнего, надеясь на какие-то совпадения, на какую-то спасительную нелепость, на какое-то чудо. Но чуда не было. БЫЛ ГОЛОС ЮРКИ, ЗВУЧАВШИЙ ИЗ ПЕРЕДАТЧИКА:

– Это он, он! Он прикидывается, я знаю! Оглуши его и свяжи только не мочи, он нужен живой...

Но владелец фонаря и пистолета уже падал, блокированный моими ногами, тяжело и шумно падал ломая кусты и да он упал, я сидел на нем верхом вырвав пистолет уже поднятый высоко для удара, в который я вложил свою злость на весь белый свет.

Поднявшись на ноги я подобрал откатившийся но не погасший фонарь и осветил лежавшего. Его голова в капюшоне развернулась самым неестественным образом: я перебил ему шейные позвонки.