Прячу бинокль обратно в футляр, снимаю каску и размахиваю ей над головой. Стандартный сигнал вермахта обозначающий: «Здесь свои».

Возница приподнимается со своего места, прикладывает ладонь ко лбу, а потом в ответ долго машет рукой.

Над дорогой глухо разносится неспешный стук копыт и ленивое пофыркивание лошадей.

— Герр унтер-офицер, — внезапно обращается ко мне Андрей. На этот раз его голос звучит гораздо спокойнее, чем в прошлый раз. — Я считаю, что в повозках кроме возниц людей нет. Смотрите — полог плотно задернут, и там внутри сейчас просто адово пекло. Дышать нечем. Никакой человек не выдержит.

После некоторого раздумья, согласно киваю. Похоже дело говорит Венцов. Значит вообще беспокоится не о чем. Спокойно «фуры» мимо проедут, а потом я очень плотно пообедаю. А то, так есть хочется, что нет сил больше терпеть

Чтобы хоть как-то заглушить голод, снимаю с сухарной сумки флягу и жадно пью. Когда вешаю флягу на место до обоза остается метров пятьдесят. Поднимаю голову и безо всякого интереса окидываю взглядом немца, восседающего на облучке с поводьями в руках. Да и какой в этом случае может быть интерес? Я с тридцать девятого года на фронте. Что я телег обозных не видел раньше? Да я их столько на своём веку навидался, хоть диссертацию пиши на тему «Конные повозки вермахта во Второй мировой войне».

У немца доброе и приветливое лицо. Ему лет тридцать. Смотрит на меня с искренней теплотой и явным дружеским сочувствием. Неожиданно замечаю на рукаве кителя возницы черную ленту. Такую носят фельджандармы. Или пропагандисты. Или солдаты элитных эсэсовских частей.

В следующее мгновенье в глаза бросается странная окантовка погон возничего. Зеленая понизу и желтая сверху. И при всём при этом немец одет в самую обычную пехотную форму вермахта. Её я ни с чем не перепутаю. Ночью разбуди — расскажу где конкретно каждая пуговица крепится и где какой шов проходит.

По телу предательски прокатывается волна панического страха. Не понимаю кто такой этот фриц и в каких войсках служит. В голове мелькает нелепая мысль: «А если этот фриц из военной контрразведки?»

Особенно меня раздражает тот факт, что немец так держит правую руку, что я не могу прочитать что же написано на его манжетной ленте.

Поравнявшись со мной немец натягивает поводья и останавливает повозку. Правая лошадь недобро, с подозрением косится в мою сторону. От неё пахнет цирковой ареной и прокаленной солнцем степью.

— Добрый день, камрады, — возница с приветливой улыбкой смотрит на меня с Венцовым. — Вы из какого подразделения?

Этого я не ожидал. И даже представить себе не мог, что какой-то обозник с непонятными погонами первым делом спросит меня из какой я части. Он вообще имеет право спрашивать такие вещи? Что вообще происходит?

Фриц поднимает правую руку к лицу и обшлагом рукава трет себе кончик носа. Наконец-то я четко вижу надпись на его манжетной ленте «Feldpost». То есть «Полевая почта».

И тут же всё становится на свои места. И погоны у него самые обычные — мелкого чиновника полевой почты. Просто я такие погоны ранее даже на фотографиях никогда не видел, да и вообще не подозревал об существовании. И обратился почтальон ко мне с вполне определенной целью. Вдруг он нам почту везет? Вернее не нам, а настоящей немецкой части встретившийся по дороге. Да и дружелюбие почтальона вполне объяснимо. Я неоднократно читал в немецких фронтовых мемуарах, что солдаты буквально носили на руках почтальонов доставлявшим им в окопы столь редкие и желанные весточки из дома. Всячески баловали полевых работников почты и бережно охраняли от любых неприятностей. Естественно почтовики отвечали взаимностью и по отечески относились к солдатам. Впрочем такое происходило и происходит в любой воюющей армии. И в любое время.

Внутренне облегченно улыбаюсь и откровенно расстроенным голосом говорю вознице:

— И тебе добрый день, камрад. Так давно не получал посылок из дома, что на секунду представил себе, что сейчас ты откинешь полог и достанешь оттуда огромный сверток. А там сосиски и копченая колбаса, а еще большая головка сыра, — непроизвольно сглатываю обильно выделившеюся слюну и вытираю ладонью рот. — И два, нет три ящика пива что варит мой добрый друг Фридрих с соседней улицы.

Почтальон смотрит на меня понимающим взглядом и откуда-то из под ног достаёт здоровенную амбарную книгу:

— Так какое подразделение, камрад? Какой номер полевой почты?

Выбор ответов у меня небольшой. Или название нашего клуба, или место службы покойного Вернера Мутца, чья солдатская книжка лежит у меня в планшете. Там и номер полевой почты написан. Но насчет Мутца говорить опасно. А вдруг именно в его полк обоз направляется? А если так случится, что именно Мутцу посылка сейчас в повозке лежит? Кто его знает какая процедура выдачи посылок в вермахте? Лучше не рисковать. Тем более что номер полевой почты сто семнадцатого полка я вызубрил наизусть на следующий день, после моего торжественного принятия в клуб.