Подбегаю к санитару. Он небольшими ножницами ловко разрезает бинты. Раненый ворочается на плащ-палатке и испуганно наблюдает за процедурой. Рядом присел на колено Котляков, что-то успокаивающе шепчет Кутяубаеву на ухо. Петька, отбрасывает в сторону окровавленные тряпки, машет раненому рукой.

— Переворачивайся на живот.

Потом достает из противогазного бачка коричневую клеёнку, раскладывает на ней инструменты. Вижу скальпель, пинцет. Даже и не знал, что он, их с собой всегда носит. Из сухарной сумки вытаскивает стерильные упаковки бинтов, пару пятикубовых шприцов, и несколько глянцевых коробок. Потом сверху небрежно бросает пузатый пузырек перекиси водорода.

Котляков поворачивается к Мельникову:

— Товарищ санитар. Вы прямо сейчас резать будете?

Кутяубаев широко раскрывает рот, и зажимает зубами деревянный черенок. Мы с Петром недоуменно переглядываемся между собой. Я грешным делом подумал, а не сошел ли младший лейтенант с ума. Настолько странным показалось мне его поведение.

— Этого не надо делать, товарищ младший лейтенант, — почему-то извиняющим тоном произносит Мельников. — Обезболивающие средства у нас имеются в достаточном количестве.

У Павла удивленно поднимаются брови. Он немного смущенно улыбается, наклоняется к раненому и отдает мне лопатку. Мельников достает из упаковки ампулу, наполняет шприц и делает укол. Кутяубаев вздрагивает, поправляет гимнастерку и обреченно закрывает глаза.

— Через сколько подействует? — спрашиваю по-немецки у Петра.

— Минут через пять приступлю к обработке. Повезло бойцу. Похоже, кость не задета, да и рана не очень глубокая, — санитар обводит тоскливым взглядом небо и вытирает рукавом пот. — Кстати. А чем его зацепило?

— Осколком гранаты, — отзываюсь я, и немедленно задаю очень интересующий меня вопрос. — Пётр, что у вас произошло? Я просто места себе не нахожу!

Мельников тяжело вздыхает, берёт пузырек с перекисью водорода и начинает нервно крутить его в руках.

— Новиков тебе по рации ничего не сообщил по этому поводу?

— Ничего.

Петр опускает голову вниз и тихим голосом начинает рассказывать. Сначала слушаю затаив дыхание. Потом улыбаюсь во весь рот, а затем мне становится совсем не весело. Меня попеременно бросает то в жар, то в холод. Волнами накатывает жгучий стыд, который мгновенно сменяется тягостным недоумением. А под конец в моей груди кипит бешеная ярость.

Мельников испуганно смотрит на меня, а потом торопливо хватает за руку.

— Ты Серёга успокойся! Как раз сейчас там заканчивается серьёзный разговор, — санитар снимает с пояса фляжку, вкладывает её в мою ладонь. — Ты пока здесь посиди. Без тебя ребята разберутся.

Машинально делаю пару глотков. Вода омерзительно теплая, и абсолютно невкусная. Раздраженно сплевываю на землю и отдаю Петьке фляжку. Он хорошо к ней прикладывается, потом счастливо улыбается и дружески хлопает меня по плечу.

— Спасибо за воду, Сергей! Очень вовремя ты приехал. Очень.

Мельников наклоняется к раненому, осторожно трогает поврежденный участок ноги. Мулахан реагирует спокойно, даже не дергается. Чтобы не смотреть на малоприятную для глаз процедуру обработки раны, отворачиваюсь и присаживаюсь рядом с Котляковым. Он озабоченно смотрит мне в глаза:

— Товарищ разведчик. Случилось что? На вас же лица нет!

Слегка киваю и обхватываю голову ладонями. Павел тревожно сопит и шепчет мне на ухо:

— Кутяубаеву ногу ампутировать придется? Совсем дела плохи?

— Да ты что! — пораженно восклицаю я. — С ним всё в порядке! Петька рану почистит, потом антибиотик вколет. Через пару дней как новенький бегать будет.

— А что такое «антибиотик»? — с неподдельным интересом в голосе спрашивает Павел.

— Лекарство такое новое. Его только в этом году изобрели, — солидно отвечаю я и с подозрением смотрю на младшего лейтенанта. — Погоди! А что ты здесь вообще делаешь? Ты где сейчас должен находиться?

Котляков резко встаёт на ноги, энергично козыряет.

— Товарищ разведчик. Я думал, помощь моя здесь потребуется. Разрешите идти?

— Идите.

За моей спиной Кутяубаев начинает петь по-башкирски печальную песню. Голос у Мулахана хороший, да и слухом он, в отличие от меня, не обделен. Чувствуется, что никакой физической боли боец сейчас не испытывает, а поёт для поддержания морального духа. Да как поёт! Заслушаешься. Жаль только, что ни понимаю, ни одного слова. Впрочем, это сейчас и не важно. И так красиво, без перевода. Медленная, тягучая песня на незнакомом языке успокаивает мои вздернутые до предела нервы и расслабляет мышцы. Устало вытягиваю ноги, откидываюсь назад и опираюсь на локоть. Устроиться более удобно мешает противогазный бачок и прицепленная на спину амуниция. Но и в таком положении тоже неплохо. Всё лучше, чем с высунутым языком бегать по станице или шагать под немилосердно палящим солнцем по бесконечной, пыльной дороге.